Диомед, сын Тидея. Книга вторая
Шрифт:
Я только кивнул – дядю Эвмела вспомнил. Малыш тоже рос – старился! – на глазах. И странное дело, с каждым днем все меньше напоминал то страшное чудовище, которое я встретил на Скиросе. Он становился человеком – и умирал. К тому же эти дни (месяцы? годы?) Лигерон был за стенками Кронова Котла. Для нас прошло восемь дней, для него, быть может, целая жизнь.
– На свете много тайн, друг Подалирий, что и не снились нашим мудрецам. Но что не снилось нашим мудрецам, то, верно, снится нашим мертвецам!
Неудачной вышла шутка – ни один из нас не улыбнулся.
Да
– Хрисеида, Хрисеида, точно говорю! Папаша ейный давеча приезжал, Агамемнона-царя молил-упрашивал. Я, де, выкуп заплачу, и все такое. Тот не захотел, Аполлона, значит, не уважили, а Волчий – стрелами нас. Невидимыми! Вот и мрем!
– Верно, верно! Сам видел, сам слышал. Хрис-жрец на коленях стоит, а Агамемнон его – жезлом, беднягу...
– У-у-у-у, нечестивец!
– Да байки все это! Сказано тебе: лазутчики троянские воду отравили. И в реке отравили, и в море. Чтобы, значит, наверняка.
– Ты больше глашатаев микенских слушай! Море... В ухо они Агамемнону отраву налили, вот он и спятил, носатый!
– Да не в ухо!..
– Лазутчики, и не спорь! Недаром за каждого награда назначена. Золотом – сколько его голова, лазутчикова, на весах потянет!
– Да не голова!..
– Хрисеида, точно говорю!
– Пень ты амбракийский!
– Сам ты пень!..
На этот раз мы победили быстро. Вчистую, можно сказать. Уже к полудню толпища всех этих каров и пафлагонцев отступили за Скамандр, даже не огрызаясь. Отступили, убитых бросили, раненых.
Лигерон поспособствовал, его мирмидонцы как раз в центре стояли. Разбегались перед малышом все эти усачи чубатые, словно его колесницей Фобос с Деймосом правили. Ну и мы чуток постарались...
Одного я боялся. Ударит Агамемнону ихор в голову, и попрет носатый прямо к Скейским воротам. Или по совету Одиссея-Алкима – к Идским скалам. А ведь Гектор Приамид только этого и ждет, главное толпище не здесь, за городом оно, спрятано. Постарались Фоасовы куреты, проползли змеями по горным тропинкам. Ждет толпище, изготовилось. Удобно: спуск с гор – и слева, и справа. Сунемся в ворота – и котел. Не Кронов, правда, но ничуть не лучше.
Жадность нас спасла. Агамемемнонова жадность. Новый порядок ввел носатый – разрешил с врагов доспехи снимать прямо на поле боя. Сначала снять, после в лагерь отнести, а уж потом – снова вперед.
Ох, все и обрадовались! Особенно троянцы.
Над окровавленным полем – стон, над окровавленным полем – крик, ржание умирающих лошадей, вот и первые вороны прилетели – пировать...
Капанид остался у колесницы, гетайры занялись доспехами (попался им какой-то пафлагонец в панцире халибском), а я не спеша побрел к Скамандру. Жарко, хоть голым бегай! Воду из реки пить, конечно, нельзя (Асклепий с Подалирием не велят!), так хоть умоюсь...
За желтым Скамандром – невысокие холмы. За желтым Скамандром – серые приземистые башни. Совсем рядом Крепкостенная Троя, рукой подать. Моя б воля, завтра же послал бы половину войска в обход, за горы. Пора брать Приама
за горло по-настоящему! Да только не моя пока воля – Агамемнона. А тот все больше добычу считает и делит. А с Лигерона-малыша, лавагета нашего, что возьмешь? Взвизгнет, коней в самую толпу вражью погонит... Хоть бы этого Алкима, Одиссеева дядю, лавагетом поставили! Все больше толку...Опустился на колени, зачерпнул желтую теплую воду, там, где почище было, где крови меньше, поднес руку к потному лицу...
Расплескалась вода! Вовремя я заметил, как слева, совсем близко, золотом сверкнул на солнце чей-то панцирь. Хризосакос в шлеме рогатом забрел? Или?..
Вскочил, схватил с песка копье, повернулся.
Враг!
В золоченом панцире, в шлеме золоченом, забрало на лицо надвинуто, копье длиннотенное на плече... Вот как бывает! Все бежали – он не бежал. Тот еще вояка, значит!
– Ну, радуйся! Что, жить надоело?
– Радуйся! – засмеялись из-под забрала. – А чего бояться? Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков, слыхал?
– Листьям в дубравах древесных... – повторил я, опуская копье. – Красиво... и страшно. И кто же ты, такой смелый? Какого роду-племени?
Он снял с плеча свое длиннотенное, подумал, осторожно положил на песок. Мне и самому расхотелось драться.
– Зачем спрашиваешь о роде, сын Тидея? – рассмеялся тот, который не бежал. – Начну предков перечислять, мы тут всю войну проскучаем!
Он говорил по-ахейски, красиво и чисто. Мне это понравилось еще больше.
Я огляделся. За рекой, у троянских стен, варвары собирались возле колесниц, из открытых Скейских ворот выбегали новые воины. Еще немного – и поползет толпище вниз, с холма... А наши все мертвецов из доспехов выковыривают. Ну, Агамемнон!
– Ладно, давай скучать, – решил я. – Полезут твои, тогда и начнем доспехи портить!
Я бухнулся прямо на песок, он присел напротив. Расстегнула рука ремешки золоченого шлема.
...Курносый, короткая бородка (точно, как у меня, только светлая), яркие губы.
– Тогда отгадай загадку, Диомед Тидид, ванакт аргивянский. Пращур мой камень таскал, дед по небу летал – а я в Ликию попал.
От неожиданности я рассмеялся. Рассмеялся, думать стал. С камнем – неясно, с Ликией – тоже (мало ли здесь ликийцев?), а вот по небу...
...Ну точно мы с дядей Эвмелом в его горнице!
– По небу летали Персей и...
– Не попал! – хмыкнул курносый.
– ...и Беллерофонт, который на Пегасе Крылатом. Ты... Ты – родич Беллерофонта?!
От неожиданности я вскочил. Не может быть! Беллерофонт, победитель Химеры Огнезевной, деда Ойнея побратим!
«...К алтарю Телефа... Там... Там... Там мы поклялись в вечной дружбе... с Беллерофонтом. Он... Кубок, найдите кубок!.. Беллерофонт...»
– В цель, – кивнул парень, но уже серьезно. – Пращур мой Сизиф камень катал – говорят, и до сих пор тужится, дед Беллерофонт летал – долетался, а я – Главк, сын Гипполоха, наследник ликийский. Ну, со свиданьицем, внук Ойнея Бесстрашного!