Дикое племя
Шрифт:
Она по-прежнему молчала. А что она могла сказать, или сделать? Он требовал подчинения, иначе он мог сделать ее жизнь и жизнь ее детей совершенно бессмысленной, если вообще не убьет их сразу.
— У тебя будет пять-десять лет до их переходного возраста, — сказал он. — У них обязательно должен быть переходный кризис, я могу полностью ручаться за это. Их предки очень хорошо подходили для передачи наследственности.
— Они будут моими, или ты будешь вмешиваться в их жизнь?
— До переходного возраста они твои.
— А затем?
— Разумеется, я буду их скрещивать.
— Разумеется. Позволь им жениться и остаться здесь. Если они приспособятся к здешней обстановке, они захотят остаться. Как они смогут стать ответственными
Доро громко рассмеялся, широко раскрывая рот, показывая пустые места от утраченных зубов. — Да слышишь ли ты себя, женщина? Сначала ты хотела получить всего лишь некоторую часть от них, не больше, а теперь уже не хочешь вообще их отпускать, даже когда они вырастут.
Она молчала, дожидаясь, пока он кончит смеяться, а затем спросила:
— Неужели ты думаешь, что я могу прогнать хоть одного ребенка, Доро? Если есть хоть один шанс для них, что они будут гораздо лучше, чем Джозеф, то почему я не могу дать им этот шанс? Если они вырастут и станут настоящими мужчинами, а не кобелями, способными только перескакивать с одной сучки на другую, почему мне не попытаться им помочь?
Лицо его вновь стало серьезным.
— Я знал, что ты будешь им помогать, и не из одной лишь жалости. Неужели ты думаешь, что я так и не изучил тебя до сих пор? Энинву!
О да, он знал ее, и знал, как может ее использовать.
— А что ты будешь делать потом? Позволишь им жениться и оставишь здесь, если они приживутся?
— Да.
Она смотрела вниз, изучая рисунок ковра, который так привлекал внимание Маргарет.
— А ты заберешь их назад, если они не привыкнут, если они не смогут привыкнуть, как Джозеф?
— Да, — повторил он. — Их семя очень ценное, чтобы пропадать попусту.
Он не думал больше ни о чем. Ни о чем!
— Можно мне остаться у тебя на некоторое время, Энинву?
Она удивленно взглянула на него, а он отвернулся в сторону с невозмутимым выражением лица, ожидая ответа. Интересно, это был действительно вопрос?
— И ты уйдешь, если я попрошу тебя об этом?
— Да.
Да. Сейчас он так часто произносит это слово, и ведет себя так мягко и покладисто, будто вновь собирается искать ее расположения.
— Уходи, — сказала она мягко и спокойно, насколько могла. — Твое присутствие разрушает всю сложившуюся здесь жизнь, Доро. Ты пугаешь моих людей. — А теперь послушаем его. Пусть сдержит свое слово.
Он пожал плечами и кивнул.
— Завтра утром, — сказал он.
И на следующее утро он ушел.
Примерно через час после его ухода Элен и Луиза, держась за руки, пришли к Энинву, чтобы сообщить ей, что Маргарет повесилась в бане.
Долгое время после смерти Маргарет Энинву чувствовала слабость, с которой никак не могла справиться. Это было горе. Потерять двух детей, и почти одновременно. Так или иначе, но она не привыкла терять детей, особенно молодых, которые, казалось, успели провести рядом с ней всего несколько мгновений. Скольких же она похоронила?
Во время похорон два маленьких мальчика, пришедших вместе с Доро, увидев ее плачущей, подошли к ней, взяли ее за руки и стояли рядом с серьезным выражением на лицах. Казалось, они воспринимают ее как мать, а Луизу как бабушку. Они на удивление быстро ко всему привыкли, но Энинву часто размышляла о том, как долго это будет продолжаться.
— Отправляйся к морю, — сказала ей Луиза, когда она почти перестала есть и стала чересчур апатичной. — Море вернет тебя к жизни. Я уже видела это. Иди и побудь некоторое время рыбой.
— Со мной все в порядке, — как заведенный автомат отвечала Энинву.
Луиза явно не доверяла ее словам.
— С тобой как раз не все в порядке! Ты поступаешь как ребенок, которым, по-видимому, хочешь казаться! Уйди отсюда на время. Отдохни, и дай всем нам отдохнуть от тебя.
Эти слова вывели Энинву
из апатии. — Отдохнуть от меня?— Те из нас, кто чувствует твою боль так же, как ты сама, нуждаются в отдыхе от тебя.
Энинву чуть прикрыла глаза. Ее разум находился где угодно, но только не с ней. Естественно, что люди, получающие удобства от ее стремления их защитить, люди, которые разделяют с ней ее радость, будут точно так же страдать от боли, когда страдает она.
— Я отправлюсь, — сказала она Луизе.
Старуха улыбнулась.
— Так будет только лучше для тебя.
Энинву послала одной из своих белых дочерей приглашение навестить ее вместе с мужем и детьми. У них не было ни нужды, ни желания управлять плантацией, и они сами очень хорошо это знали. Вот почему Энинву могла доверить им свое хозяйство на некоторое время. Они как нельзя лучше подходили для этой роли, поскольку не станут здесь ничего переделывать на свой манер. У них были собственные странности. Женщина, которую звали Лиа, была почти точной копией Денис, своей матери. Воспринимая дома, предметы мебели, камни, деревья, человеческие тела, она получала от всего этого своеобразные впечатления; кроме того, она видела призраки событий, произошедших в прошлом. Энинву предупредила ее, что ей следует держаться подальше от бани. Передний фасад дома, где погиб Стивен, для Лиа и так был слишком тяжел, предупреждение было бы излишним. Она очень быстро выяснила, где не должна ходить, до чего не должна дотрагиваться, если не хочет увидеть своего брата залезающим на перила и прыгающим вниз головой.
Ее муж, Кейн, обладал достаточной восприимчивостью, чтобы время от времени заглядывать в мысли своей жены. Он вполне определенно знал, что она не сумасшедшая — или, во всяком случае, не более сумасшедшая, чем он сам. Он был квартерон, сын мулатки и белого. Его отец заботился о нем, выучил его, но, к несчастью, умер, так и не успев его освободить. Кейн остался в руках жены своего отца. Ему удалось убежать из-под носа работорговца, он покинул Техас и оказался в Луизиане. Здесь он совершенно спокойно мог использовать все, чему научил его отец, чтобы быть похожим на молодого белого с хорошим происхождением. Он ничего не рассказывал о своем прошлом до тех пор, пока не начал понимать, какой странной была семья его жены; однако до конца он так всего этого и не понял. Но он любил Лиа. С ней он мог быть самим собой, нисколько не беспокоясь за нее. С ней ему было очень удобно. И чтобы это удобство сохранить, он принимал ее такой, какая она есть. Он мог в любое время наведываться и даже жить на плантации, которая управлялась сама по себе без его надзора, и получать удовольствие от компании, которую собрала здесь Энинву из людей, плохо приспособленных к обычной жизни. Здесь он чувствовал себя как дома.
— А что с вашим путешествием к морю? — спросил он Энинву. Он хорошо ладил с ней, пока она носила облик Веррика. Ее женский образ заставлял его нервничать. Он не мог смириться с мыслью, что отец его жены может стать женщиной, да фактически и родился женщиной. Для него Энинву носила облик пожилого худощавого Веррика.
— Да, мне нужно уехать отсюда на некоторое время, — сказала она.
— И куда же вы отправляетесь на этот раз?
— Хочу отыскать ближайшую стаю дельфинов. — Она улыбнулась ему. Сама мысль о новом путешествии к морю сделала ее способной даже на улыбку. Вынужденная скрываться в течение долгих лет, она принимала не только облик большой черной собаки или птицы. Часто она оставляла дом, чтобы поплавать на свободе в теле дельфина. В первый раз она сделала это, чтобы ускользнуть от Доро, потом — чтобы раздобыть золото и купить землю, теперь — для того, чтобы получить удовольствие. Свобода, которую она обретала в море, уменьшала тревоги, давала ей время собраться с мыслями, освободиться от замешательства и развеять скуку. Часто ей становилось интересно — а что делает Доро, когда его охватывает скука? Убивает?