Дежавю
Шрифт:
Я стоял молча, читая его воспоминания. Пока я разбирался с Венецианцем, здесь был сущий ад. Болезнь пришла с юга – ее привезли моряки. Как только заболели первые горожане, в городе воцарился хаос. Крестьяне занимали опустевшие дома умерших богачей. Торговцы краденым в открытую ездили по городу и скупали все, что им приносили.
В обширной памяти священника я не увидел больше ничего полезного. Мы попрощались, и его повозка укатила прочь, а передо мной остались Вероника и Мишель, которые безмолвно наблюдали за мной. Я достал золотую монету и вручил ее мальчику. Мальчик посмотрел на меня и молча засунул ее в карман. Затем я развернулся и пошел бродить по кладбищу, пытаясь найти запах Катарины или Адель. Впервые в жизни я боялся учуять ее запах! Только плохо скрываемая злость на себя (за то, что оставил ее одну, без защиты), на Венецианца (за
К моему счастью, я не нашел Адель. Она точно не была похоронена на этом кладбище! Это открытие придало мне сил и подарило надежду найти ее, где бы она ни была сейчас! Если нужно будет перевернуть всю Землю вверх дном – переверну!
Дети все это время стояли на краю кладбища и молча за мной наблюдали. Вероника не хотела идти назад – она боялась возвращаться в опустевший город, Мишель хотел сбежать. Он размышлял, как уговорить меня взять их с собой. Ему было все равно куда идти. Пусть даже и туда, откуда я пришел. Ему было бы достаточно добраться в моем сопровождении до ближайшего города. Главное – уйти отсюда, от этих безымянных холмиков с крестами.
Я не стал их прогонять. Их присутствие даже помогло мне не сорваться. Потому что боль от потери Адель была невыносимой. Я никогда ранее не испытывал ничего подобного. Мне казалось, что это сильнее меня, и я просто не выдержу – моя голова взорвется от горестных мыслей. Я пошел к себе, на верх горы. Позади меня плелись дети. Они видели, что я их не прогоняю, и молча, просто на удачу, шли за мной.
На середине подъема сердце заболевшей девочки не выдержало, и она, бледная, тяжело осела на сырую землю. Мишель подошел к ней и попытался поднять сестру. Меня удивило, что он даже не думал рассчитывать на меня. Он столько пережил за последние месяцы, столько увидел и понял, что повзрослел и знал цену этой жизни. Он сделал два неловких шага с сестрой на руках, а она еле прошептала:
– Поставь меня, Мишель, поставь. Это бесполезно! Ты же знаешь что это.
Ее сердце отбивало бешенный ритм, руки и ноги болели, сознание путалось. Ей осталось жить не больше трех дней. Брат тоже был заражен, и его смерть была лишь делом времени. Я поднял глаза к небу и пытался понять, что же пошло в моей жизни не так, что меня снова окружала смерть и тьма. Ни любви, ни жалости, ни счастливого будущего. Ни моей Адель.
Я живо представил, как оборотни вламываются в ее дом и бросают мою любимую об стену. А что было потом… темная, первобытная ярость поднялась в моем сердце. Мишель и Вероника притихли, почувствовав перемену во мне. Вдруг прекрасное лицо Адель с чистым взглядом появилось перед моим внутренним взором, и мне стало стыдно. Я отвернулся и постарался унять разъедающий меня гнев. Глаза стали снова желтыми, и я больше их не напугаю. Я подошел в Мишелю и взял его сестру на руки, затем мы молча дошли до моего дома.
Он уцелел, хоть что-то мне осталось от прежней жизни. Внутри было сыро, но я положил девочку на кровать, а Мишель быстро развел огонь. Дети были голодными. Через двадцать минут я принес в дом овцу и приготовил им мясо на огне. Старший брат трогательно заботился о Веронике – пытался накормить ее и давал много пить. Мне понравились эти дети – в них был заложен большой потенциал – стойкие, рассудительные и хладнокровные. Они пригодятся мне для осуществления моего грандиозного плана. Когда они поели, я просто сказал им:
– Вы оба умираете. У Вероники есть три дня, у тебя, Мишель, – не больше пяти.
Мальчик вздрогнул и посмотрел на меня испуганно.
– Откуда вы знаете? – спросил он.
– У Вероники кровь пахнет тухлой рыбой, а твоя только начинает. Сердцебиение у нее выше нормы, твое бьется тоже неправильно. Готов поспорить, что у тебя жар и холодеют пальцы рук?
Мишель молча посмотрел на меня и кивнул головой.
– Ну вот, просто, как в Намибии в 914 году… – сказал я сам себе и встал. Вероника смотрела на меня с беспокойством. Она понимала, что я не простой человек. И готова была драться, если что. А мне как раз такие и были нужны. И я решился.
– Я хочу дать вам шанс, но вам нужно принять очень непростое решение…
Когда корабль причалил к берегу, в Антверпене был полдень. Сырой, холодный воздух пробирал до костей, и я поняла, что одета не по погоде. Доктор прощался
со мной долго, оставил адрес своей родни в Англии и я действительно не хотела с ним расставаться. Капитан, сдвинув брови, сухо попрощался со мной и проводил до кареты, которую прислал мой дядя. Он лично не приехал, прислал за мной слугу, почему-то мне это не понравилось. Когда карета тронулась с места, то я высунулась в открытое окно и помахала рукой матросам и рыцарям, которые в ответ кричали не совсем приличные пожелания хорошо провести время на суше. Я, смущенная, спряталась в карете и задвинула шторку на окне – мне жить в этом городе какое-то время и совсем не хотелось начинать этот период жизни с плохой репутацией. Я покопалась в своей суме с пожитками и достала теплый платок, который купила Мари для меня перед отъездом, закутала плечи и голову, с ужасом подумав, что тут, скорее всего, всегда так холодно! Сердце заныло от воспоминаний о солнечной и теплой Калелье.Ехали мы недолго. Карета вдруг остановилась около красивого двухэтажного дома под глиняной черепицей, который был обнесен невысоким деревянным забором, а на его лужайке копошились три огромных свиньи. Дом был добротный, с большими окнами, покатой стрельчатой крышей. В небольшом саду росла пара хилых деревьев и какие-то кусты. По сравнению с наполненным зеленью пейзажем Калельи здесь была арктическая пустыня.
Кучер, открыв двери кареты, молча взял багаж и понес его к парадным дверям. Я вышла следом, и когда мы зашли в дом, все семейство как раз сидело за обеденным столом. Служанка забрала у меня платок, а багаж куда-то унесла. Я осталась стоять около стола, сесть мне не предложили. Головы сидящих за столом как по команде повернулись ко мне, и я приветливо улыбнулась. Пятеро моих кузин были, скорее всего, погодками – старшей было около пятнадцати, а младшей – лет десять. Они были крепкими девицами, старшая и младшая – брюнетки, а остальные с льняными волосами. Лица довольно миловидные, но взгляды неприветливые. Меня удивило количество пудры на их лицах, но когда присмотрелась внимательнее – то заметила следы оспы. Судя по всему, переболели они недавно. У кузин были очень целомудренные прически, наряды тоже не отличались роскошью. Я сравнивала их с богатым убранством дома и не могла понять – к чему такая скромность? Да, кстати, все семейство немилосердно смердело. Видимо, они понятия не имели о личной гигиене.
– Вот и дочь моей покойной сестры Катарины, дорогая, – сказал своей жене мой дядя Ренье Ван де Вурден, дородный пожилой мужчина, в чертах лица которого я увидела сходство с моей матерью. Он не сильно постарел за последние годы, но зато заметно поправился.
Его жена сдержано кивнула головой, слегка поджав губы. Она была немолода и походила, скорее, на мумию, потому что ее скупые движения сочетались с полным отсутствием эмоций на лице. Ее диковинный чепчик был радикально накрахмален, а седеющие русые локоны торчали в стороны с пуританской строгостью. Черное платье оттеняли белоснежные воротничок и манжеты, а на груди висел внушительных размеров крест. Она тщательно рассмотрела меня и нахмурилась. Что ей так не понравилось?
– Это Рания, моя жена, – сказал дядя, вытирая жирный рот о белую скатерть. Туда же он трубоподобно высморкался. Обедать с ними за одним столом мне сразу же перехотелось.
– Дальше сидят мои дочери Оливия, Нора, Марго, Манон и Луна. И, конечно же, их воспитательница мадам Иман.
– Очень приятно познакомиться! – сказала я как можно вежливее, но на душе скреблись кошки – со мной обходились, как с прислугой – я не получила приглашение сесть за стол, что было верхом бестактности и точно указало мне на место в этом доме. Бедную родственницу не приняли в семью. Это было понятно. Рания смотрела на меня якобы беспристрастно, но я видела тихое злорадство во взгляде. Откуда такая ненависть? Я мило ей улыбнулась, от чего ее губы сжались еще больше.
– Ну как поездка? – спросила она. – Мой муж был столь великодушен, что заплатил за это недешевое удовольствие из своих скудных средств.
Я быстро быстро окинула взглядом обстановку дома и поняла, что средства у них отнюдь не скудные. Ну ладно, будем играть в эти игры…
– Я бесконечно благодарна вам, дядя, за помощь. Не представляю, как добралась бы сюда самостоятельно. Поездка на корабле заняла немало времени, а если бы ехала через охваченную чумой Европу… – я покачала головой и от души закашлялась, потому что пора было заканчивать эту унизительную процедуру знакомства. Тетя взвилась над столом и закричала: