Девяностые: сказка
Шрифт:
Глеб снова подумал о Снежане. Обитатели Хрустального вели себя так же, как одноклассники: о мертвых не говорили. Может, он не прав: именно в молодости смерть кажется такой близкой, что о ней все время думаешь и говоришь, а с возрастом приучаешься загонять ее на кромку сознания, в первый круг персонального ада, где живут твои мертвецы.
Глеб снял трубку и набрал домашний номер Бена.
– Привет, - сказал Бен, - как дела?
– Нормально, - ответил Глеб, - а у тебя?
– Круто, только у меня мама умерла, - как обычно радостно сказал Бен.
Глеб запнулся: его мысли о
– Боже мой. А что случилось?
– Боюсь, процессор сдох. Вентилятор последнее время плохо работал.
– Блядь, - выдохнул Глеб.– Я-то уж подумал…
Неловко: старую шутку про чайника, который звонит программисту, когда у того перегорела материнская плата, и приносит соболезнования по поводу смерти мамы, Глеб знал лет пять, не меньше. Никогда не предполагал, что сам попадется.
Бен расхохотался.
– Нет, это ты меня извини, я как-то не сообразил, как оно звучит…
– Слушай, - сказал Глеб, - мне бы с тобой поговорить. Подъехать к тебе можно?
– Давай, конечно. Я раньше двух не ложусь. Я тебе картинку отмылю, как ехать.
Через час Глеб уже поднимался по широкой лестнице. Старый дом в стиле модерн располагался в одном из посольских переулков Замоскворечья. Огромная металлическая дверь утопала в лепной нише, точно вход в бункер посреди гипсового сада. Открыл мальчик лет десяти.
– Вы к папе?– спросил он.
Вот уж не знал, что у Бена с Катей есть дети, подумал Глеб и кивнул, осматривая чистенькую прихожую.
– Проходите. Папы сейчас нет, но вы можете его подождать.
– Но я же с ним говорил час назад, - удивился Глеб.
– Папа ушел еще утром, - спокойно сказал мальчик.– Вы, наверное, с дядей Беном говорили.
Из глубины квартиры доносились звуки, будто кто-то поднял крышку рояля и пустил туда побегать мышь.
– Я думал, Бен и есть твой папа.
– Дядя Бен - муж тети Кати, - внес ясность мальчик.– Мой папа - Саша Казанцев. Я - Миша.
– Ааа, - протянул Глеб, окончательно запутавшись. Кругом слишком много людей. Каждый новый знакомый обрастал таким количеством близких и соседей, что достижение точки равновесия между мертвыми и живыми, видимо, возможно только в случае глобальной катастрофы.
– Тогда вам в его офис, - и мальчик ткнул пальцем в коридор направо.– Там дверь открыта, увидите.
Глеб пошел по коридору, дивясь необъятным размерам московских квартир. Похоже, никто из знакомых не живет как люди - все делят дом с другими, зачастую чужими: вероятно, потому что жилье в Москве дорого.
Впрочем, после Хрустального и сквота Луганова квартира Бена поражала чистотой и строгостью. Однотонный палас приглушал шаги, двери закрыты - только одна приотворена, и в большой гостиной Глеб разглядел девочку лет шести - она мучила позолоченную арфу. Наконец, Глеб достиг офиса.
Небольшая комната была до самого потолка уставлена самодельными фанерными шкафами. Провода торчали из раскрытых ящиков, в центре на большом столе стояло несколько распотрошенных компьютеров, вдоль стен - штуки четыре работающих. За одним сидела Катя Гусева и работала в "Фотошопе". Над ее монитором Глеб увидел распечатанную на принтере фотографию
Шварцера с крупной подписью: "А это что за говно?"– А где Бен?– спросил Глеб.
– На кухне, - ответила Катя, - он сейчас занят. У него мама сгорела, он страдает.
– Ни фига я не страдаю.– Бен вошел в комнату.– А вот пока меня не было, эфэсбэшники не звонили?
– Нет, не звонили.– Катя повернулась к ним спиной.
– А что у тебя с ФСБ?– спросил Глеб. Десять лет назад при мысли о звонке из КГБ он покрылся бы холодным по?том. А сейчас - ничего, спокойно беседует. Демократия, одно слово. Теперь их можно не бояться.
– А, вроде был разговор, чтобы я им коды подобрал: сотовые переговоры ломать, - сказал Бен.– Я, правда, откажусь, скорее всего. Платят больно мало.
Да, подумал Глеб, раньше, чтобы отказаться работать с КГБ, нашлись бы причины повесомее.
– А что твоя мама?– спросил он.
– Все круто, - ответил Бен.– Маму завтра новую привезут. Просто, как два байта переслать. Я немного перебздел, когда все гикнулось. Потому что мой компьютер - мое второе я.
Он плюхнулся на стул и, сияя, рассказал историю: Андрей, еще в Екатеринбурге, заработался до глубокой ночи, и вдруг у него перед глазами прошла рябь, картинка на экране свернулась, оплыла, стекла куда-то вниз - и исчезла.
– Я думаю, - сказал Бен, - такое ощущение и называют словом "психоделический". Когда реальность - хоп!– и исчезает, даром что виртуальная.
– Ну, - сказал Глеб, - по-моему, психоделия - это про наркотики что-то.
– Наркотики - не круто, - сказал Бен.– Я их не юзаю, потому что виртуалка круче наркотиков. И креативней.
– А помнишь, Веня, - сказала Катя, не переставая что-то двигать в "Фотошопе", - эту игрушку, которая изображение переворачивает? Как мы ее поставили Никитичу на пи-си?
Шутку Глеб знал: простенькая программка под DOS переворачивала картинку на мониторе. Если вставить программку в autoexec.bat, человек включал компьютер и получал перевернутое изображение. В те далекие времена, когда персоналки только появились в Москве, подобные шутки были очень популярны.
– Ага, - заулыбался Бен.– А Никитич пришел, посмотрел на монитор, матернулся и просто его перевернул. Я спрашиваю: "Ты что делаешь?" - а он отвечает: "Да вирус завелся какой-то, потом разберусь, сейчас работа срочная". Вот выдержка у человека, да?
Катя засмеялась. Глядя на них Глеб подумал, что давно не видел такой слаженной пары. Ясно, что они прожили вместе много лет, но так и не потеряли способности смеяться шуткам друг друга - пусть и слышали их множество раз. Странно, но на людях они вели себя совсем иначе: Катя все больше молчала, а Бен только шикал на нее, словно стеснялся.
– А что это за мальчик мне открыл?– спросил Глеб.
– О, это сын Саши Казанского, - сказала Катя.– Они с Веней со школы дружили, да?
– Да, было круто, - согласился Бен.– Мы дружили всегда и лет пять назад расселили отсюда коммуналку и въехали - он со своей семьей, я с Катькой. Правда, мы через год разосрались и теперь сами живем, как в коммуналке.