Чтение онлайн

— Как там Марийка? — спрашиваю я.

Катя щупает меня глазами, и ее лицо делается грустным. Отвечает неохотно:

— Ничего, жива… Привет передавала.

— Спасибо. Ей привет.

— Передам.

— Скажи, Катюша, Нина любит Витьку?

Катя пожимает плечами:

— Я ничего не понимаю. Вообще здесь трудно что-нибудь понять. Думаю, что любит.

— А сама ты?

— Мой черед еще не пришел, — со смехом отвечает она.

Я окончательно убеждаюсь, что эту девушку война не собьет с толку.

— Хорошая ты, Катька, — говорю я.

Она

смотрит на меня и опять смеется. Только на этот раз смех какой-то деревянный, актерский.

— «Хорошая ты, Катька», — вздыхает она, и голос ее делается еще ниже и глуше.

На Катиной гимнастерке поблескивает орден Отечественной войны второй степени. Она получила его еще в сорок втором. Тогда же она была тяжело ранена. Но об этом никогда никому не говорит.

Ноги Фариды исчезают в окопчике, и появляется взлохмаченная голова без пилотки. Нас с любопытством буравят блестящие глаза-заклепки.

— Катюша здесь? Вот хорошо! Заходи ко мне, поболтаем.

Катя идет в окопчик, и девушки скрываются в нем.

— И ты, Андрюха, подсаживайся к нам, — предлагает Фарида.

Я втискиваюсь в проход и закуриваю. В соседнем окопе сержант Усков тихо напевает:

Темная ночь… Только пули свистят по степи…

«Хорошая песня, — думаю я. — И степь есть, и пули посвистывают». Фарида щебечет без умолку. Вообще ее не особенно трогают всякие тяготы. Она воспринимает все так, как это преподносит ей жизнь.

— Слышишь, Катька, Усков запел.

Фарида на мгновение замолкает и прислушивается. Я заранее знаю, что она скажет.

— Слушай, Катька, ты любишь такие заупокойные песни? «Только пули свистят… да холодная черная степь», — передразнивает она.

— Хорошо поет наш Усков. — Катино лицо светлеет. — Точно про нас сказано в этой песне.

— Катька, сдурела! — смеется Фарида.

Ее откровенный смех смущает нас.

— Почему, Фарида, сдурела? — не очень уверенно спрашивает Катя.

— Почему, почему… Какой прок в песне? Это только до войны пели: «Нам песня строить и жить помогает». И если правду говорить, то я не люблю людей сентиментальных. Подумаешь, расплакался, нюни распустил: «Ты меня ждешь…» Кому надо, подождет. Подумаешь, цаца.

— Да неверно это, Фарида. Песня — это хорошо!

— Кому хорошо, а мне наплевать, Я одну песню только люблю. Знаешь какую? Нет? Вот послушай: «Вдо-оль по Пи-терской…» Во, Михайлов поет. Это да! А остальные ломаного шиша не стоят.

Катя возражает, что-то пытается доказать, но Фарида быстро сбивает ее с толку.

— Тебе, Катька, комиссаром быть, а? — Потом так же быстро: — Что принесла? Давай!

И обескураженная Катюша выкладывает из своей сумки медикаменты.

— Песни пока что не для нас. — Фарида высовывается из-под перекрытия и кричит: — Сержант Усков, перестаньте причитать! Здесь не театр и не кладбище! И вообще, соловья песнями не кормят. — Фарида наклоняется ко мне: — Андрейка, миленький, выдь на минутку, мы с

Катькой пошепчемся.

И я покорно выхожу, втайне завидуя независимому характеру Фариды.

Витька с Ниной, свесив ноги в траншею, сидят наверху. Я чувствую себя лишним и иду к Ускову. Но мне не суждено было дойти до сержанта. Небо вдруг вспыхнуло багровым сполохом. Немцы перешли в наступление.

Права Фарида — во всяком случае сию минуту — песня не для нас. У нас своя музыка. Особая.

Я уже не помню, сколько времени прошло с тех пор, как грохнули первые пушки. Впрочем, первых пушек не было. Не было и отдельных выстрелов. Все сразу смешалось в один невообразимый гул.

Слева и справа от нас отходят соседние подразделения. Сизое удушливое марево нависло над землей, придавило своей раскаленной тяжестью. Раненые лошади бьются в упряжках орудийных передков. Над ними кружатся слепни и стаи зеленых мух.

Батальоны приближались к леску над кручей, под которой начиналась пойма реки. Витька Верейкин и Нина с первых же минут боя куда-то исчезли. Катюша Беленькая и Фарида отступали вместе с моей ротой.

Отстреливаясь, мы шли по одному из отрогов лощины, и вдруг дорогу нам преградили немецкие танки. Комбат, оказавшийся здесь же, приказал мне закрепиться на высотке, крутыми уступами поднимавшейся над лощиной.

— По крайней мере спасешь людей! — крикнул он.

Черной стеной вздыбился между нами разрыв. Крики и стоны людей потонули в страшном грохоте. Передо мной мелькнуло искаженное ужасом лицо сержанта Ускова. В ту же секунду следующий разрыв подбросил нас и расшвырял в разные стороны. Я успел заметить, как высоко в воздухе распласталась человеческая фигура. Через мгновение она бесформенной кровавой массой упала в трех метрах от меня. Я заметил погон с тремя красными лычками. Такие погоны носил сержант Усков, мой заместитель.

Катя, подхватив командира батальона, куда-то тащит его. Ноги капитана загребают пыль, оставляя за собой две неглубокие бороздки.

Кто-то тянет меня по круче откоса.

— Я не ранен, — кричу я и стараюсь вырваться из цепких рук.

Надо мной склоняется Фарида.

— Молчи, Андрей! — И, не выпуская моей руки, она продолжает карабкаться выше.

— Да говорю тебе, не ранен я!

— А кровь, кровь откуда?

— Какая кровь?

Рукавом гимнастерки она обтирает мой лоб.

— Вот какая, видишь?

Я смотрю на ее окровавленный рукав, и мне делается не по себе, хотя я догадываюсь, что это кровь не моя, а сержанта Ускова.

Снаряды продолжают рвать землю, поднимая тучи пыли. Солнце стало похоже на бычий пузырь, налитый кровью.

Мы с Фаридой карабкаемся последними. За нами остаются только искромсанные трупы и издыхающие кони. На средине подъема на нас опять обрушивается артиллерийский налет. Я уже чувствую, что с земными делами покончено. Довелось же, думаю, умереть, когда этого мне не хочется. Будто не могли фрицы выбрать другое, более подходящее время… Но это только шутка. А умирать мне действительно не хотелось.