Детство Ромашки
Шрифт:
Пометалась Дашутка, пометалась да и полезла к Пелагее в рыдван. А я вот все жалкую. Думается, ей у нас поудобнее бы жилось.
В эту минуту в ворота склада застучали чем-то тупым и тяжелым, а сквозь метельный гул долетел звонкий нетерпеливый вскрик:
Э-э-эй!
Ай за дровами кто в такую непогодь?— удивился дедушка и, нахлобучив на ходу шапку/ торопливо вышел из сторожки.
Он быстро вернулся, а за ним в ту же секунду вбежал Махмут.
—Чего тут сидишь?! Чего ждешь?— радостно закричал он, широко раскидывая руки.— За вами быстрей скакал! О-ой, какой
Дедушка уже надел на себя чапан, быстро затягивал кушак, спрашивал:
Да неужто это правда, Ибрагимыч? А? Когда же это, Ибрагимыч? А?
Не знаем когда. Нашем Балакове нынче слух получился. Ромашка!—Он обнял меня, закружил по сторожке и радостно выкрикнул: — Свобода пришел! Революция пришел! Царь с престола долой согнали. Село ехать давай! Давай, давай!..
Скоро мы мчались по широкой Мариинской улице. В снежной карусели группами и в одиночку куда-то спешили люди. Ветер разметывал выкрики, смех, доносил слова песни. Мы разминулись со встречной тройкой. На мгновение мелькнули золоченые пуговицы на сизых шинелях и кокарды на черных шапках, притянутых рыжими суконными башлыками.
—Земский с жандармами в Вольск пошел!—оглянувшись, крикнул Махмут и весело подстегнул сбавившего шаг рысака.
Коня он осадил вблизи огромной темной толпы, запрудившей улицу у здания полицейского участка. Она стояла тихо, не шевелясь, и метель дымилась над ней. С балкона, упираясь в резную решетку и высоко вздевая руки, говорил доктор:
—Братья! Сегодня мы празднуем победу. Солнце счастья воссияло над страдалицей землей русской. Кровавый император, тиран народный, низвергнут! Да здравствует отныне свобода, равенство и братство! Да здравствует справедливость! Ура!
—Уррр-а-а!—перекатилось над улицей, и долго этот могучий и рокочущий возглас толпы раскачивался гудящей метелью.
А когда он утих, с балкона раздался другой, где-то раньше слышанный мною голос. Издали, да еще в снежной мгле трудно было различить черты лица, однако черные вислые усы, темные широкие брови показались мне очень знакомыми. И тут я вспомнил, что мы вместе с Акимкой видели этого худощавого осанистого человека на тайной сходке в Бобовни-ковом яру.
...И не братство и не равенство,— словно от звенящей глыбы откалывал он слова и кидал их в толпу.— Пока власть в руках капитала, рабочему и крестьянину никогда не сравняться с вами, господин доктор. Солнце свободы воссияет, когда власть будет в руках трудового народа. Да здравствует рабочий класс, крестьяне и солдаты, сокрушившие царизм!
Уррр-а-а!—взметнулось и потрясающе загремело вокруг.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Зима была холодная, метельная^ но прошла быстро и даже весело. Недели две Балаково праздновало свержение царского строя. Народные толпы с красными флагами ходили по улицам, а вечерами на площадях перед соборной церковью и земским управлением жгли костры, швыряя в них чучела царя с царицей и Гришки Распутина. Потом начались поулочные сходки. На них выбирали депутатов в комитет народной власти. Длились они по нескольку дней. На нашей улице сходка не успеет собраться, как заварится свара между мясниками и лабазниками-мучниками,—а их на Базарной больше сорока душ жительствовало. Дедушка один раз пошел, другой, а в третий раз уполномоченный от временного
революционного комитета народной власти заявил ему:—Зря, старик, бороду морозишь. В Балакове ты человек пришлый, в чужом, горкинском доме живешь. Тебя и в поселенном списке нет.
Дедушка заспорил с уполномоченным, но Махмут Ибрагимыч, забежавший поинтересоваться, о чем идет на сходке разговор, потянул дедушку за рукав, сказал:
—Зачем на его слова своя хороший слова тратишь? Пы-люнь и ногой три! Он — денежный, ты — бедный. Кричи, караул шуми, он уха зажимает, и псе. Айда домой!
Дедушка больше на сходки не ходил.
О том, что комитет народной власти избран, а председателем в нем поставлен доктор Зискинд, стало известно на страстной неделе.
Заглянувши к нам, Пал Палыч с сокрушением говорил:
—Не того, не того я ждал, но что поделаешь.— И он беспомощно развел руками.— Сила, говорят, и солому ломит. А она пока у таких, как господин Зискинд-с. Что говорить-с... Революцией он клянется, красного галстука не снимает, а представителей трудового народа в комитете народной власти один человек. Остальные все-с так называемый деловой народ. Вот как хотите, а весной все иначе пойдет. Глянет солнышко, осветит-с и правду и ложь. Трудовые люди поймут, во всем разберутся...
А весна будто и не начиналась. Май на исходе, тепла же не было и нет. Холод, сушь, непрестанно дуют ветры. Косматые косяки пыли с метельными повизгами мчатся по широким балаковским улицам и, взвихриваясь, вздымаются выше церковных куполов. Небо из края в край затянуто желтой мутью, и солнце за ней рыжее, негреющее, похожее на круглый противень, кованный из выцветшей красной меди. Куда ни посмотришь, всюду шуршащие на ветру сумерки. По улицам, переулкам и площадям они будто ворочаются и движутся вместе с песчаной поземкой, в степи за речкой Балаковкой колышутся пепельно-сизой пеленой, а над затоном и Волгой свисают бурыми пологами, купая края в разлохмаченной волнами белопенной ревущей воде.
Теперь мы с дедушкой сторожим и казенные дровяные и лесные склады. Огороженные со стороны Балакова глухим тесовым забором, они на полверсты растянулись на суглинистом крутобережье Волги, в самой горловине затона.
Волга хоть и очистилась от льда и разлилась, однако настоящего половодья нет. Пароходов тоже не было ни сверху, ни снизу. Редко-редко в разбудораженной ветрами туманистой волжской дали прочернеет рыбачья будара или по самому стержню проползет плот. Но заметишь это только днем, а ночью гудит непроглядная тьма, злобно урчат, сшибаясь, волны и с грохотом ударяют в берег, сотрясая его.
Нынче нам сторожить ночью. Вышли пораньше, чтобы за* светло дойти до Волги. Старшой дневной смены Никанор Игнатьевич Лушонков сдал дедушке ключи от ворот и заторопился домой. А его напарник Серега Курняев оборочные мочки 1 на лапте порвал и теперь сидит на березовом обрубке и вплетает новые. Разминая пальцами и смачивая слюной лычко, Серега жалуется на Лушонкова:
—Поганый он. На людях ласковый. Не говорит, а поет, ровно жаворонок в небушке. А останься с ним глаз на глаз — поедом ест. Лапоть-то я через него сгубил.
Дедушка подсвечивает ему фонарем, советует, как удобнее вплести новую мочку. Серега встряхивает нечесаными светлыми волосами, опасливо поднимает на него серые глаза, усмехается, но лычко подсовывает под ту петлю, на которую указывает дедушка.
Я сдружился с Серегой почти с первого дня знакомства. Однажды Пал Палыч остановил меня на улице и, придерживая за рукав, торопливо заговорил:
—Вот что-с, молодой человек. Выслушай и деду передай. Устроил я в сторожа на склады малого одного. Не с вами в смену, однако устроил-с. Приголубьте его. Паренек он славный, но уж очень горькой судьбы. И ты, Ромаша, поговори с ним, и так, знаешь, подушевнее, подушевнее...