Чтение онлайн

После этого вопроса, как я заметил, с него сошел почти весь гонор, и я с удовлетворением отнес это на счет качества моей подготовки к разговору. Главное – показать собеседнику свою осведомленность. При этом не дать ему сразу понять, о чем же главном пойдет беседа. Иногда даже требуется так вести разговор, чтобы допрашиваемый остался вообще в полном неведении о его основном смысле и даже так и не вспомнил бы потом главного вопроса… Мне же надо было незаметно подвести К. П. к моменту, когда бы моя козырная карта могла его полностью деморализовать.

К. П. долго и путано объяснял, что предстоящий фильм – совершенно особый, что в организации съемок… гм… наступила

определенная заминка, что зритель ждет от этого фильма особой… гм… достоверности, так как пожилые люди сами пережили эти… гм… прискорбные события и, так сказать, почувствуют малейшую фальшь… что предполагается фильм сделать… гм… как бы фрагментарным, состоящим из множества эпизодов, не связанных друг с другом сюжетно, что это… гм… не фильм о любви, где достаточно двух или, вернее, трех актеров, что объем подобной продукции, с малым числом актеров, резко упал…

– Что ж, – сказал я, – успехов вам в освоении нового жанра. Кто же автор сценария? Аугусто Арренио Мендес? – К. П. молчал, безумно таращась на меня, и я, насладившись паузой, продолжил: – Но меня интересует еще и другое. Например, каков годовой объем подобной вашей продукции? – И бросил на стол пару видеокассет.

– Что это? – спросил он с паузой, но высокомерно. И тогда я решил, что пришла пора дать ему под дых – фигурально выражаясь, конечно. Это был не Умберто, но именно этому кинобоссу, вдохновителю виденной мною гадости, я бы с удовольствием съездил по зубам.

Под дых я ему врезал и увидел, что в нем что-то дрогнуло. Он был совершенно не готов к такому разговору и совершенно искренне, по-видимому, полагал, что вызвали его по поводу поимки какого-нибудь мелкого мошенника вроде того же Умберто. Этот момент растерянности надо было использовать, потому что, слегка придя в себя, он бы понял, что улик-то у меня маловато.

– Как видите, я вполне мог бы выписать ордер на арест, а не на допрос, – сказал я. – Однако у меня к вам пока – заметьте, пока – только вопросы. И вот еще один из них…

Он ждал.

– Вами заслан или подкуплен сотрудник ИАВ. Как его имя?

Похоже, шок у К. П. продолжался.

– Какой… – пробормотал он, – какой… Иов? Это что, из Библии?

– Бросьте валять дурака, – сказал я грубо. – Имя?

– Как странно… – продолжал бормотать продюсер, выворачивая шею из полураспущенного ворота дорогой французской рубашки. – ИАВ… Иов… Ну хорошо… Ну – Ользевский… – Он пожал плечами, и жест был одновременно демонстративный и какой-то в то же время вопросительный.

– Как он был заслан?

– Никто его не засылал, это работник ИАВ…

К. П., похоже, приходил в себя.

– Сколько вы ему предложили?

Продюсер хмыкнул.

– Полмиллиона.

– И он согласился?

– Да, и он согласился.

Момент растерянности проходил. К. П. наливался черной кровью.

– Это не повод, – заявил он, – чтобы приводить меня сюда под конвоем. И шантажировать! К этому, – он показал на видеокассеты, – я не имею ни малейшего отношения. Да, я знаю, что это такое, но вам пришлось бы крепко поработать, чтобы это доказать! Так-то вот! Возможно, что это действительно делается на нашей фирме, но ваши инсинуации в мой адрес совершенно безосновательны! Сегодня же пожалуюсь комиссару Плугаржу, сообщил он.

– А подкуп Ользевского?

– Послушайте! – сказал он с презрением. – Вашего ли это ума дело? Бросьте, инспектор, бросьте… К тому же никакой это не подкуп. Оформлено частное трудовое соглашение… Возможно, оно не совсем законно, но отнюдь не с нашей стороны, мы могли этого не знать…

Странно: он совершенно

теперь не боялся! И порнопродукция, к которой он безусловно имел отношение, волновала его даже больше, чем дело, по которому он мог получить, как я полагал, значительно более серьезное обвинение! Ведь подготовка и засылка в прошлое темпонавта с программой, не утвержденной комиссией ООН, расценивалась бы как преступление против человечества!

– С этим, – сказал я, показывая на кассеты, – мы еще продолжим, не отчаивайтесь…

– Думаю, что с вами мы больше не увидимся, инспектор! И вообще ищите, дорогой мой, другую работу! – заявил он, поднялся, встряхнул искусственной шевелюрой и вышел вон из моего кабинета – пришедший в себя, исполненный презрения, вздорный, уверенный в собственном величии. Впрочем, из управления красиво уйти ему не удалось, потому что дежурный полицейский, ни слова не говоря, завернул его обратно.

– Вы забыли сказать «до свидания», – сказал я ему, расписываясь на пропуске. Он промолчал, высокомерно вздернув подбородок. Я же, несмотря на несомненный успех – удалось зацепиться за следующее звено! – после его ухода некоторое время боролся с приступом неуверенности. В чем-то К. П. меня переиграл. Но в чем? Ищите, говорит, другую работу… Нет, господа! Менять работу я не собираюсь. И если в расследовании наметился успех, надо его развивать.

Фамилия, которую назвал мне К. П., чем-то смутно была мне знакома. Я вспомнил: когда-то у меня был сокурсник с такой фамилией. Вернее, так: когда-то я был сокурсником человека по фамилии Ользевский. Да, именно так – некоторое время я с ним вместе учился. Это было не самое лучшее воспоминание, потому что Ользевский закончил весьма модный и престижный тогда факультет весьма модного и престижного университета. Впрочем, это было действительно очень серьезное и сильное учебное заведение, и Ользевский, мой недолгий друг и удачливый соперник, закончил его блестяще, получив степень магистра, а я – нет. Не закончил. Не смог. Не потянул. Оказалось, что электронное квазимышление, как и вообще кибернетика – это не для меня. Казалось бы, ну и что? Но вспоминать об этом мне не хотелось. Поэтому я предпочел думать. Что этот Ользевский и тот, знакомый, просто однофамильцы и не имеют друг к другу никакого отношения.

Однако это были не однофамильцы. Оказалось, что это именно Марк Ользевский, и когда я, найдя его хозяйство в одном из корпусов ИАВ, вошел и поздоровался, он сразу узнал меня:

– Сбитнев? Привет. Сколько лет! Где же ты сейчас обретаешься? Ребята, мы вместе учились, – представил он меня своим коллегам.

Коллеги были как коллеги: патлатые, бородатые, в белых халатах, все как один обтянутые неизбежными синтетическими лосинами; они курили; один при этом устроился на подоконнике, другой на столе, третий подпирал двери, и только Ользевский сидел, когда я вошел, на предмете, специально построенном как опора для седалища.

– Психоник? Программист? Электронщик? – осведомился тот, который с подоконника, а поскольку я промолчал, Ользевский пояснил:

– Да нет, ребята, Сбитнев… э… недоучился… Так уж получилось. Он решил переменить специальность. Ты ведь спортсмен? Э… Сбитнев всегда славился во всех видах спорта.

Он хотел, назвать меня по имени, но забыл, как меня зовут. И это мне помогло. Я действительно занимался спортом и в честной борьбе не раз приносил пользу своей команде. Но никогда, ни разу не был чемпионом. Коллеги заржали, когда он сказал, что я славился во всех видах спорта, и это тоже мне помогло.