День ангела
Шрифт:
Уэф огорчён, я вижу. Нельзя пытать человека.
— Заряжай. Затвор!
Снова лязгает затвор. Вторая попытка.
— Огонь!
На этот раз киллер спешит. Скорее, скорее, прекратить этот ужас. И оружие не подвело. Голова на темени вдруг всплеснула фонтаном мозгов и крови. Труп киллера-самоубийцы упал навзничь, и винтовка валяется в смеси крови и мочи.
«Добрый ты, папа Уэф»
«Да, я добрый. Даже вот к нему. Можно было просто свалить его парализатором, и через несколько месяцев он умер бы, постепенно разлагаясь. Но это было бы неоправданной жестокостью. Зачем подвергать его мучениям, если
«Гуманизм?»
«Гуманизм — для людей. Мертвецы должны лежать в могилах, не мешая живым»
«Но я бы предпочёл своей рукой»
«Неверно. Слышал такое — мне возмездие, и аз воздам? Вот так вот»
Уэф хмуро смотрит в пол, но я понимаю…
«Верно. Этот исполнитель — по сути, инструмент. Оператор дикарского оружия — винтовки. И он своё получил. Но про хозяина он ничего не знает»
«Откуда известно?»
Уэф морщится, как будто разжевал лимон. Хотя да, лимоны они едят не морщась…
«Хоть ты и Великий Спящий, а балбес. Пока мы ехали, я у него в голове просмотрел… Короче, не знает он ничего. Заказ принял по телефону. Можно было бы начать раскручивать цепочку, но это долго и ненадёжно»
Уэф пронзительно смотрит мне в глаза.
«Последнее усилие, Рома. Его надо найти. Вся надежда на тебя. Кто?»
Пепельно-жемчужный свет льётся с потолка, и три громадных саркофага. висящих в воздухе, кажутся почти чёрными. Два из них пусты, и только в крайнем неощутимо теплится жизнь. Там… да, спит заколдованным сном самое дорогое для меня существо во Вселенной. Спит, и не возражайте.
В углу помещения, рядом с витализатором, постелена постель. Нормальная человеческая постель — матрас, заправленный простынёй, подушка в наволочке, сверху — махровая простынь, вместо одеяла. Это я обживаюсь здесь потихоньку. Возможно, я не прав, мог бы спать и в другой комнате, вообще-то это непорядок — здесь не спальня. Но меня никто не трогает, и я благодарен за это. Я хочу быть рядом с ней, понимаете?
Люк исчезает, как не было. Конечно, я уже знаю: никуда он не исчезает, просто втягивается в косяк так быстро, что глаз не успевает заметить. Как затвор фотоаппарата.
— Рома… К-хм… Есть будешь? Слышь, тут пироги с картошкой.
Я благодарно улыбаюсь. Я, конечно, пошёл бы и в трапезную. Но дед меня понимает.
Я завтракаю молча, запивая пирожки молоком прямо из крынки. Да, завтракаю. Мы вернулись уже под утро.
«Спасибо тебе, Рома. Я как вспомню, как я тебя о прошлом годе… Я ведь ни на вот столько не верил в тебя, парень. Я был уверен, что ты её погубишь»
Я молчу, механически пережёвывая еду. И ты чуть не оказался прав…
«Чуть не считается. Сам, значит, и спас. Уже второй раз, Рома. Знаешь, тогда я поверил Уэфу на слово — мол, иначе будет ещё хуже. Хотя и не в моей власти было изменить чего-либо. А теперь вижу — он прав был, когда тебя… в общем, помиловали»
Дед Иваныч вздыхает.
«А нынче, когда вы это дело провернули… когда вернулись живыми, оба, я даже, признаться, уверовал, что могут ангелы жить в человечьем обличье на земле нашей грешной. И даже размечтался, дурень, как Ирка… ну, в общем, родит она тебе ребятишек, и заживёте вы, как люди. Видать, не судьба»
Я молчу, не могу проглотить уже очень
тщательно пережёванную пищу. Дед, дед… Зачем так, по свежей ране?Дед кладёт руку мне на плечо.
«Не обижайся ты на старого дурня. Мне же Ирка заместо внучки. И скажу тебе прямо — вы счастливые. Да, да, Рома. Все прежние случаи кончались куда как хуже. Смертью они все кончались. Так что вы, стало быть, станете исключением из правил»
Дед вдруг переходит на голос.
— А ребятишек она, Рома, похоже, тебе таки родит. Махоньких таких, с хвостиком. Ну, может, не пятерых — но двоих-троих точно. Ну, ежели, конечно, ты не будешь отлынивать.
Я поперхнулся молоком. Ну ладно, моя Ирочка… Ты-то куда ещё, старый хрыч!
Цветные размытые пятна танцуют свой танец, исполненный скрытого смысла. Я сплю. Такая у меня теперь работа — спать.
Никогда бы не подумал, что может быть так трудно спать. Обычный сон освежает, а после моих снов… как будто я во сне разгружаю вагоны с цементом.
Но я должен. Должен довести работу до конца. Киллер что — инструмент. Оператор дикарского оружия — винтовки, только и всего. И своё он получил. Нужен заказчик. Тот, кто велел убить мою Ирочку.
Я расширяюсь, подобно ударной волне от взрыва, стремительно и неостановимо. Я охватываю пространство всё шире и шире. Я поднимаюсь над землёй — нет, я поднимаюсь над Землёй, хотя в это же время лежу на полу, в углу странной комнаты со странными аппаратами. Как это возможно? Да откуда мне знать, я же сплю.
Где?
Голова начинает ныть, сперва чуть-чуть, постепенно боль усиливается. Нельзя! Не смей болеть! Не смей просыпаться!
Я вижу.
В бассейне с прозрачной, неестественно-голубой водой (подкрашенная, что ли?) плескается грузный немолодой мужик, с начинающими седеть висками. Солидный, уверенный в себе. Время идёт к одиннадцати, но депутату не нужно спешить на работу, толкаясь в трамвае. Депутаты ложатся обычно поздно — фуршеты-банкеты там, разные встречи в саунах, и прочие трудности депутатской жизни. Зато уж утром можно спать сколько влезет.
Я просыпаюсь от нестерпимой головной боли.
«Папа Уэф! Уэф!!..»
«Я здесь. Ты нашёл?»
«Да. Смотри скорее!»
Только бы не потерять сознание. Откуда такая боль?
Лёгкие шаги босых ног. Сквозь боль я чувствую, как на мою голову ложатся маленькие горячие руки. Боль уходит, тает, растворяется. Я открываю глаза.
— Ты переутомился — мама Маша не отнимает рук от моей головы — тебе надо отдохнуть.
Меня разбирает совершенно идиотский смех. Отдохнуть после сна…
— Я не шучу. Уэф слишком тебя эксплуатирует. Между прочим, твой дар ещё только прорезался, и ты вполне можешь его лишиться, такие случаи бывали.
Она протягивает мне маленькую склянку с прозрачной жидкостью.
— Пей. И будешь спать без всяких видений.
Нет, мама Маша, погоди… Я должен увидеть этого гада. Я должен взглянуть ему в глаза.
— Нет, Рома — Уэф уже тоже здесь — тебе это не нужно, я тебя уверяю. Тобой владеет гнев, и я не могу тебя осуждать. Но очень тебя прошу — не надо. Выспись, свою работу ты сделал. Твой дар нужен нам всем — тебе, мне, Иолле. А этот… Ну хорошо, ты сможешь присутствовать на его похоронах. Устроит тебя такой вариант?