Демосфера
Шрифт:
Однако остановился Дан не только из-за аякса. Для оформления зала VIP-вечеринки наняли, как выяснилось, модного дизайнера, известного тем, что всем прочим видам мебели он предпочитал жидкую. Зал купался в медленно плывущем, блеклом синем свете, маломощные источники которого находились в разных местах, зачастую — под поверхностью воды, что создавало такой эффект, будто ты попал в огромный аквариум, полный мутноватой, начиненной планктонной кашей и останками водорослей жидкости, а свет льется в него снаружи, из-за толстых стеклянных стенок. Управляемая текучесть превратила отдельные водяные массивы в покатые кресла, округлые столы и изгибающиеся барные стойки — нигде ни одного прямого угла или четкой грани.
— Мы использовали тот же принцип, что и в обычных токомобилях. — Голос донесся от небольшой группы людей, как раз проходивших мимо. Дан узнал того маленького подвижного человечка с неестественно радостным личиком, который встречал гостей в аэропорту. Видимо, это был распорядитель-тамада, нанятый ЭА для мероприятия, или,
Фигуры двигались мимо вставшего у стены Дана. Из-за плывущего света, который скользил по ним, то ярче, то тусклее высвечивая ткань костюмов и платьев, кожу и волосы, казалось, что они пульсируют, отодвигаются на несколько метров и придвигаются ближе; попеременно то истончаются, то наливаются жизненными соками, материальностью.
Дан медленно пошел вперед, разглядывая обширное круглое углубление в центре зала. В нем маячили фигуры, парили, презрев гравитацию, как большие вялые рыбы, или медленно шли по дну, покачиваясь, будто анемоны. Дан оглянулся на аякса: истукан истуканом, лишь зрачки движутся, беспрерывно сканируя зал. Переполнен убийственной взрывной энергией, готовой в любое мгновение вырваться на свободу — словно это и не человек вовсе, а дыра в форме человеческого силуэта, прореха, ведущая на объятый пожаром военный склад, заполненный цистернами и ящиками с напалмом, гексогеном, пластитом и тринитротолуолом. В поединке на свободном пространстве аяксу могла нормально противостоять только сетка из семи очень хорошо вооруженных и обученных сенсолдат, которая справлялась с ним едва-едва, теряя при этом обычно пятерых-шестерых, а иногда и не справлялась вовсе. Дюжина не успевала — мгновения, которые требовались большему количеству сенсолдат для принятия совместного решения, оказывались решающими, — ну а тройка даже не могла взять в перекрестный огонь. Правда, недавно «Фурнитура» объявила, что посредством сверхширокополостных нейрокремниевых преобразователей добилась объединения солдат не только в информационную, но и в когнитивную сеть, в общую рационально-ментальную сферу, своеобразный коллективный боевой разум, распределенный на несколько тел, и такие сенсолдаты смогут завалить аяксов в каком угодно количестве свыше двух. Впрочем, Дан слышал скептические замечания о невозможности создания хорошо откалиброванной когнитивной сети — у каждого сенсолдата, как бы ни был он сосредоточен на выполнении задания, все равно будут возникать случайные, посторонние мысли, собственные интерпретации происходящего и личные ассоциации. В когнитивной сети они станут мгновенно передаваться напарникам — вроде статики, сбивающей всех с толку и нарушающей целость сенсети. Спецы «Фурнитуры» утверждали, что разработали ментальный экран вроде фильтра, пропускающего команды, но блокирующего статические мысли, однако Данислав подозревал, что это всего лишь пустая реклама.
Позади аякса в стене была едва заметная дверь. Надо полагать, охранник караулил зашедшего в нее хозяина. Предтечей клонов стал Сури Аякасаки, знаменитый победитель всех существующих легальных и нелегальных боев чуть ли не во всех возможных единоборствах. Аякасаки имел какую-то совершенно уж запутанную родословную: не то новогвинеец японско-тайваньского происхождения, не то китаец с примесью малазийской и монгольской крови. С головой у него было, конечно, не в порядке, что компенсировалось небывалыми рефлексами и прочими достоинствами, необходимыми для выдающегося спортивного драчуна. Он умер на Луне в хранилище ДНК при странных обстоятельствах, как раз когда террористы-антиевгеники попытались это хранилище к чертовой матери взорвать. То ли Аякасаки сам участвовал в теракте, то ли случайно оказался на спутнике в неподходящее время — для широкой публики осталось загадкой. Так или иначе, его жена и дети объявили, что в их распоряжении имеются образцы тканей, компьютерная томография мозга и голограммная копия тела покойного супруга и отца, а также его разрешение на производство клонов. С разрешением дело тоже было темным, но в общем «Аякс-трест» существовал уже три года и распадаться не собирался: теперь около тысячи клонированных аяксов несли службу по охране как отдельных персон, так и целых объектов, и лишь то, что трест драл за них баснословные клики, мешало клонам вытеснить все остальные частные охранные структуры.
Дверь отъехала, и в зал, поблескивая очками, вывалился пресс-секретарь «Силикон индастрис» Никита Аквидзе собственной долговязой нескладной персоной — в длинных, до колен, желтых трусах с антибактериальной трихлозановой пропиткой, и больше ни в чем.
— Дани, малыш! — Качнувшись, он шагнул к Даниславу и обнял его за плечи. Никита часто ездил по делам в Тихоокеанскую империю и выучил новогвин — новогвинейский, на котором имя Дани-слава звучало именно так, «Дани». «Дан» — так оно произносилось на орьенском, языке Восточного Сотрудничества, а по-окасски, то есть на языке Запада, Дан был «Данисом». К примеру, оружие по-орьенски называется «стреляло», пиаробот — «рекламат», системный блок компьютера — «итель», искусственный интеллект, или искин, —
«разумник», модо-собачка — «футурекс». А вот «злая пуля», по-орьенски «зуля», на окасском называется «ебуля», от «evil bullet».— Привет, — сказал Дан.
Они были на «ты», потому что Аквидзе считался другом семьи и, как подозревал Данислав, подкатывал — возможно, безуспешно, а возможно, и успешно — к матери до того, как она вышла замуж за отца.
— Ну ты как? — Слегка пошатываясь, Никита повел его в глубь зала сквозь изменчивый свет.
Аякс неслышно шел за ними.
— Где твоя… а, ты ж нас так и не познакомил. Барышня твоя где?
Зал наполняли плеск, бульканье и отзвуки голосов, приходилось говорить громко.
— На экскурсию поехала.
К ним приблизилась официантка, одетая лишь в узкий короткий передник из серебристой чешуи, и плавным движением подвела к Дану поднос с бокалами, один из которых он взял.
Когда официантка повернулась и, качая задом, пошла прочь, Аквидзе попытался ущипнуть ее, но лишь мазнул пальцами по гладкой ягодице.
— А, шалавко чешуйча! — выругался он на новогвине. — Там столько силикона — не ухватить, вроде пузырь резиновый… И зачем они вообще их сюда притащили, девок этих? Для понту, точно. Тут же бокалы всякие сами собой как из-под земли вырастают… Знаешь, Дани, как они тренируются, чтоб задом мотать туда-сюда, вот как эта, сексуально чтоб так вилять им?
Дан этого знать не хотел и промолчал, но Аквидзе все равно стал рассказывать:
— Карандаш туда всунула и голая возле стенки… типа идет… ну так, на одном месте ноги переставляет. Потом смотрит — если карандаш на стене восьмерку… нет, эту… бесконечность если он на стене нарисовал — значит, правильная походка. Во! — Он помахал перед носом Дана длинным указательным пальцем с часиками-имплантами в ногте. — А, да ладно, бред это все. Ты где остановился, Дани?
Никите всегда была свойственна эта манера перескакивать с одной темы на другую, этакая умственная неопрятность, сумбурность.
— Гостиница какая-то, — сказал Дан. — Как ее… «Парадигма».
— Пар… не слышал. Захудалая какая-то? Мотель небось… Дани! Нам всем ЭА номера в «Ракете» заказала, а ты чего? Не можешь себе позволить нормальное жилье? Давай переезжай к нам и барышню свою захвати. Мне она в ресторане тогда, на острове, понравилась, и я…
— Почему ты в трусах? — перебил Данислав. Они как раз дошли до круглого углубления с кольцом водяных пуфиков, на которых расположились гости. Дан узнал проректора — главу администрации Университетов и, по сути, всей автономии. Облаченный в черный костюм крупный седой мужчина удобно устроился на приплюснутом водяном пузыре, вверив свое грузное тело жидкости со стабилизированным поверхностным натяжением, и разговаривал с какой-то рыжей девицей. Над проректором, тускло поблескивая, кружилась механическая пчела-убийца, готовая вспрыснуть парализующий яд любому, от кого ощутит направленный на хозяина поток агрессии. «Интересно, — подумал Дан, — если пчела столкнется с аяксом, чья возьмет?»
В Восточном Сотрудничестве персональные электронно-механические системы защиты были не так развиты, а вот в Западном они давно стали не просто популярными — модными. Когда официально вновь разрешили дуэли, в них зачастую участвовали не люди, а личные механические телохранители. Уже лет десять как возникла целая наука о защитных системах. Дана всегда это удивляло: настоящая наука под названием опсия, со своими законами, наработанной терминологией… Ему казалось, что эта наука сама себя создала, точно так же, как тегименология, наука о покровах, оболочках и упаковках, или альтерософия, наука о возможных путях развития человечества — каким бы оно стало, если бы победили идеи Эдисона, а не Теслы, или если бы герметизм одолел христианство… Не получилось ли и с опсией нарушение причинно-следственных связей, как, допустим, с меметикой? Мем — воспроизводящаяся от носителя к носителю культурная единица, этакий информационный вирус. Конечно, узнав про обычные вирусы, люди не породили их — те заражали людей вне зависимости от того, знало про них человечество или нет. Но нормальные биологические вирусы жили и размножались не в созданном людьми культурно-информационном пространстве. А вот единицы информации… пока про них так не думали, не воспринимали их в качестве вирусов — они вирусами и не были. Но потом на эту тему вышли первые статьи и книги, где авторы сформулировали, что любой информационный паттерн, или культурная единица, — это вирус под названием «мем», размножающийся через людей, и внедрили свое определение в умы других ученых, то есть работы по мемам и были такими мемами, которые заразили прочие умы пониманием мемов как мемов и, собственно, создали мемы… На этом месте в своих размышлениях о меметике Данислав всегда сбивался.
При всей этой надуманности меметика имела практические следствия. К примеру, ньюлондонцы, основатели электронного Парка, населили свое детище так называемыми лозунгами, или псевдоразумными слоганами. Программисты запустили в Парк несколько саморазмножающихся, то есть спаривающихся и рождающих потомство лозунгов — «потомство» в данном случае означало, что при взаимодействии двух программ, которые в электронном пространстве Парка имели графический вид ярких прямоугольных транспарантов с какой-нибудь энергичной фразой, появлялась третья программа, третий транспарант, где два родительских слогана каким-нибудь образом перемешивались.