Дегустатор
Шрифт:
Федерико оттолкнул их и захромал из зала. Пьеро, Бернардо и другие придворные засеменили следом. Остались только Септивий и Чекки. Септивий глянул на меня, обнажив в улыбке мелкие, как у хорька, зубки. Потом вздохнул и покачал головой.
— Разве не я… — начал было я.
— Да-да, ты, — быстро проговорил Чекки и поспешил за остальными.
— Но раз это я его спас, — сказал я позже Томмазо, когда мы играли в карты, — он должен меня наградить. Я скажу ему за завтраком.
— Держи-ка ты лучше язык за зубами, — сдавая, посоветовал мне Томмазо.
Я бросил карты на стол.
—
— Сближаться с Федерико — скорее проклятие, чем благословение.
— Откуда ты знаешь?
Похоже, он боялся моего возвышения — ведь тогда он мог потерять Миранду.
Глаза у Томмазо бегали из стороны в сторону.
— Делай что хочешь, — сказал он, швырнув карты в воздух и перевернув пинком стол.
Глава 11
Мы с Томмазо разругались уже не в первый раз. Бог ты мой! Да его невозможно было спросить, встало ли солнце, чтобы тут же не поссориться. Вскоре после того как я пообещал ему Миранду, он заявил Кристофоро, что ему нужен помощник на огороде. Кристофоро, который спал и видел, как бы сделать мне какую-нибудь гадость, согласился, что из Миранды выйдет хорошая помощница. Дни становились короче, и солнце, растратив свою летнюю силу, спрятало усталое лицо за покрывалом из мрачных туч. Миранда часто возвращалась в нашу комнату промокшая и продрогшая. Она не жаловалась, но по ночам, когда я прижимал к себе ее дрожащее тело, по щекам у нее то и дело катились слезинки. Я сказал Томмазо, что она заболеет, если будет работать не во дворце.
— Где? В прачечной? — заорал он. — Чтобы ослепнуть от щелока?
Я больше не обращал внимания на его крики, а кроме того, по-моему, он хотел, чтобы Миранда работала на огороде, поскольку боялся, что ей понравится какой-нибудь мальчишка в замке. Наверное, именно поэтому он никому не сказал о помолвке, хотя обычно держал рот на замке с таким же успехом, с каким я мог бы удержать муравья на проволоке.
— Возьми у меня все, что ты мне дал, — молил я Бога, — если это облегчит жизнь Миранды!
Господь в милосердии своем ответил на мою молитву. Как-то вечером, когда Септивий читал поэзию Катулла, герцог перебил его:
— Пусть лучше меня вздернут на дыбу, чем слушать эту дрянь!
— Ребенок, и тот бы понял, — проворчал Септивий, когда мы вышли из зала.
— У меня есть такой ребенок! — отозвался я и рассказал ему о Миранде, которая научилась в монастыре читать и писать, а также умела петь и прясть шерсть.
Несмотря на то что громадные брови придавали Септивию грозный вид, он был добрым по натуре, поскольку сказал:
— Я учу только детей придворных. Однако если она и впрямь такая, как ты говоришь, я могу сделать исключение. Пришли ее ко мне.
Я побежал на огород и, не сказав Томмазо ни слова, схватил Миранду за руку и потащил в библиотеку. Прежде чем она вошла в комнату Септивия, я сказал ей: «Вспомни, чему тебя учили монашки, — и все будет хорошо!», — а затем втолкнул ее внутрь и прижал к двери ухо. Я услышал, как она что-то говорит своим нежным голоском — очевидно, читает. Потом она запела. Через несколько минут дверь открылась, и из комнаты вышел Септивий, держа Миранду за плечико.
—
Я поговорю с Чекки. Пусть начинает завтра.В спешке я ничего не объяснил Миранде, так что она закричала:
— Что начать? Что я должна делать?
Септивий ответил, что она будет учиться с другими детьми.
— И больше не буду работать на огороде? Лицо у нее засияло, как свечечка во тьме.
— Будешь, но понемножку, — сказал Септивий. — Я все устрою.
— Ты видишь, как Господь помогает тем, кто ему служит? — спросил я Миранду, когда мы шли обратно на огород. — Ты должна отблагодарить его усердной учебой. А потом, это хорошо, что ты познакомишься с другими детьми. Когда-нибудь ты станешь горничной и тебя увидят богатые знатные мужчины.
Я не сказал ей о своем обязательстве перед Томмазо, а если этот дурак ей проболтается, я буду все отрицать. Раз Миранда в состоянии устроить свою судьбу получше — почему бы и нет? Как я уже говорил, за четыре года многое может случиться.
Однако Миранда не сумела скрыть своего возбуждения. Повернувшись, я тут же услышал, как она заявила Томмазо, что он не будет больше командовать ею, поскольку скоро она станет принцессой.
Но назавтра Миранда забилась в угол комнаты и, ожесточенно царапая струпья на коленках, отказалась идти заниматься.
— Что стряслось? Вчера ты так радовалась!
Она ничего не ответила. Я пригрозил, что, если она не передумает, я схожу пописаю, а потом волоком оттащу ее на урок. Когда я возвращался через огород, Томмазо срывал с грядки морковку и капусту. Я сказал ему, что Миранда не желает заниматься, и спросил, знает ли он почему.
Он пожал плечами и уставился на меня распахнутыми невинными глазами.
— Хотя где-то она права, — заявил он. — Иначе она загордится и забудет о тех, кто ей помогал.
Я перепрыгнул через грядку и схватил его за шею.
— Говори сейчас же, что ты ей сказал! Иначе я так тебе врежу, что ты заикой станешь!
— Я сказал, что над ней будут смеяться из-за ее одежды, — заикаясь, выдавил юноша.
Я надрал ему уши, и он убежал, угрожая, что отомстит. Вернувшись к Миранде, я сорвал с нее платье и отнес его в прачечную.
Когда глаза привыкли к едкому щелоку и клубам пара, я увидел, что над дымящимися котлами трудятся совсем молоденькие девочки, не старше Миранды. Кроме того, там были старая, почти слепая карга и высокая блондинка, о которой Томмазо сказал, что она была рабыней из Боснии. Лица у них у всех раскраснелись и вспотели, руки были розовыми, грубыми и морщинистыми. Я спросил, кто из них не откажет мне в любезности постирать платье Миранды.
Агнес, высокая блондинка с широким лицом и носиком не больше пуговки, подняла руку и откинула волосы с печальных серых глаз. Этот жест чем-то тронул меня. Не говоря ни слова, она взяла у меня платье и выстирала его. Когда она закончила, я увидел на нем краски, которых прежде не замечал. Поблагодарив прачку, я вернулся к Миранде. Моя девочка осыпала меня восторженными поцелуями и принялась танцевать, держа перед собой платье, как будто и впрямь стала принцессой. Еле сдерживая слезы, я лег на кровать и поклялся сделать все, чтобы она была счастлива, даже если это будет стоить мне жизни.