Чтение онлайн

Год назад, окончив школу, Лара поступила в Краснодарский университет на физмат и поселилась в общежитии. Но Полина Степановна, продав трёхкомнатную квартиру, приехала вслед за ней. Три года назад Ларин отец умер от сердечной болезни. Остались они с внучкой вдвоём. Что ж им, сиротинушкам, скучать поврозь?

Жильё в Краснодаре нашлось не сразу. После долгих поисков Полина Степановна купила этот небольшой домишко в пригороде. Скорее даже — старинную хату, имеющую, однако, необходимые удобства. Хоть это радовало. Ведь их денег мало на что хватало.

Однако повезло не так уж чтобы.

Всего через неделю после того, как Лара перебралась сюда из общежития, на неё напала эта чёрная кошка. Тут поневоле придёт на ум красноглазая старуха, которая, как Ларе казалось, была похоронена в далёком детстве навсегда.

А ещё, подсказывало ей подсознание,

есть один… старичок. Который часто возникал в этом доме за её спиной. Кто это был? Похоже — домовой. Больше некому невидимо шагать тут, не спросив хозяев. Впрочем, ещё неизвестно кто тут настоящий хозяин. Если, как считается, домовые живут сотни, а, может, и тысячи лет, то это ставит большой знак вопроса на место человека в своём доме.

Или всё это ей только кажется — кошки, старухи, домовые? Бабуля, например, всегда говорила, что никаких ведьм и прочей нечисти не существует. Сказочки это для маленьких детей — чтобы родителей слушались.

Лара, зябко поёжившись, снова вздохнула.

Что с ней? Снова вернулись кошмары? Если так, то ей грозит не только лунатизм, который — как известно, не лечится — но и, скорее всего, транспортировка в сумасшедший дом. Ведь эту нечисть никто, кроме неё, не видит. Вывод напрашивается сам. Хороша учительница, днём толкующая детям про нерушимые физические и математические законы, а ночью сражающаяся с собственными фантазиями. Таких обычно изолируют от общества.

На чердаке дома в самом его пыльном углу сидел старичок.

Кто-то понимающий сразу признал бы в нём домового, причём — старинного, уважаемого. Рыжая окладистая борода до пояса, косматые лохмы и нависающие на глаза кудлатые брови — тому свидетельство. Это тебе не клочковатая щетина, как у какого-нибудь трёхсотлетнего молодняка. Да и одёжа на нём была соответствующая. Не кургузая одежонка, как это сейчас принято у современных подъездных да квартирных — клубные пиджаки, костюмы с люриксом — тьфу ты! Модные плащики, фасонистые шляпы да туфли лаковые, со скрипом. Срамота одна! У этого старичка всё было настоящее, тыщелетнее, хотя слегка и подвылинявшее: добротный шерстяной армяк с шапкой мурмолкой, мягонькие юфтевые сапоги с расшитыми отворотами да косоворотка из натуральной пряжи. Правда, это всё, в основном, на выход. К гостям, так сказать. Или когда сам в гости к иным домовым ходишь. А на кажэн день была у него — кроме ещё одной небольшой закладочки в сундучке — конопляная рубаха, стёганная куфайка и штаны, свалявшийся заячий малахай да кирзовые сапоги. От одного казака ему вещички эти досталися — от Акима, бывшего хозяина этой хаты. Который в 30-е годы честно отсидел за своё казачество. Уж очень удобно одевали тогда лагерных зэков — всё такое, что сносу ему нету и никакой ветер не продует. Самое то — лес валить.

К слову сказать — не за просто так ему эта одёжа досталася. Ведь Михалап — так звали этого домового — потащился вслед за Акимом на эту самую зону. Помогал ему там, чем мог, ютясь в его хлипком фибровом чемоданчике. А и чем мог-то? Так, по мелочи — лежак ему помягче сделать, вшей извести да уголовников, что харч у Акима отнимали, слегка наказать. Одного он удачно с дерева свалил — тот насмерть разбился. Другого закружил заговром-круженницей и в лес завёл — там его охранник и пристрелил. Как беглеца. Третий уголовник сам себе руку циркуляркой на лесопилке отхватил. Ту, которой еду у Акима выхватывал. Уголовники народ ушлый, они быстро сообразили, что к чему. Сказали — «Аким слово знает», и больше его не трогали. Вот он и выжил — хоть и на слабом харче, но на целом, а не переполовиненном всякими хмырями. А известно, сколь там, на зоне, народу-то от голода сгинуло, пока уголовники харю себе наедали. Тьма!

Так они и вернулись с Акимовым чемоданчиком обратно в эту хату — к детям и внукам Белоглазовым. А они, к слову сказать, не больно-то и ждали своего сидельца. Честно говоря, они его даже чурались. Мало того — фамилию свою — Белоглазовы, за то время, пока он лес валил, потихоньку сменили, затерев пару букв в конце. И стали вместо — Белоглазы. Чтобы совсем уж отмежеваться от сидельца Акима. Воспротивиться этому беззаконию и отказу от их старинного казачьего рода — где-то даже дворянского, хоть и обедневшего — было некому. Жена Акима, Настасья, не выдержав бед и разлуки с ним, быстро угасла, оставив деток на бабку да на дедку. За что Михалап немного и себя винил — оставил дом без пригляда и опеки, вот в нём и пошло всё наперекосяк. А теперь

какие же Акимовы дети да внуки казаки? Так, одно название. Да и название-то уже не то. Они ведь в комсомолию да в пионерию бегом позаписались. Стали друзьями партийцев, которые все старые сословия отменили. Чаще — вместе с жизнью. Потому теперь Белоглазы казачьих традиций не знали, а которые знали и те позабыли. Даже слово «казак» они и то с ошибками пишут. И даже вольных казачьих песен не знают. А как их Аким-то пел, на гармошке играючи — заслушаешься:

«Ой, за тума-а-а-ном нычогой нэ выдно, ой да за тума-а-а-но-о-ом нычогой нэ вы-ыд-ыдно. Тильки выдно дуба зэлэного, ой да…»

Да-а, измельчал род. Так что фамилия Белоглаз для этих променявших своё вольное житьё на неволю — самое то.

К слову сказать, казака этого, Акима, давно уж и на свете-то нет. Только память и осталась, что песни да его стёганная куфайка с сапогами кирзовыми, которые домовой хранил. К тому ж — Михалап, так сяк, даже и на гармошке играть выучился. Вон она — за трубой в холстинке лежит. Иногда достаёт, наигрывает для гостей. Белоглазы выкинули, а он подобрал.

За своё родовое гнездо, в котором выросли целые поколения казаков-Белоглазовых, его измельчавшие внуки Белоглазы тоже не больно-то держались. Как только их родители померли, так и продали Акимову хату. А деньги меж собой поделили — на машины да квартирные ипотеки. Пуст дом остался. И выморочен. Не без его, Михалапа, участия, конечно же. Не люб ему теперь никто.

Так и простоял дом пять лет.

А потом купили его одни — даже в хату не заходя — чтоб их свело да скорчило! Но этих новых хозяев, пришлых людей с московских земель, Михалап скоренько выжил. Нечего им в казачьей хате делать — кацапским рылом не вышли.

Он до сих пор со смешочком вспоминает те свои проделки.

У Михалапа тогда всё в ход пошло — и горели эти московиты, и потолок у них обваливался, и электричество, что ни день, искрило да перегорало. А самое главное — ночами он им спать не давал. Углы и стены хаты так трещали, будто вот-вот обваляться. И ведь обвалились однажды. Пол у них под ногами волнами ходил, а в окна чудища заглядывали. В общем, сбежали они. Ни дна им, ни покрышки.

Сняли себе квартирку — как знакомые домовые донесли, да оттуда, не показываясь, и продавали через посредников Акимову хату. Да только всё бестолку. Три года продажа с места не двигалась. А почему? Когда покупатели приходили в дом с приказчиками, то бишь — риэлторами, то Михалап тут же к делу подключался и в глаза им всякие страсти напускал. Тем и казалось, что и стены-то в доме кривые, и крыша вся в дырах, и разводья от протечек на потолках. Да и соседи ещё страхов добавляли. Мол, в этом доме нечисть водится, держитесь от него подальше. Они и сбегали из него, как осой ужаленные.

А Михалапу того и надо.

Так бы он и жил здесь дальше вольготно да в одиночестве, пока Акимова хата не рухнула бы от старости, никому не доставшись. Нет нынче стоящих людей, а всякая шушера ему тут без надобности. А потом бы — Михалап ведь домовой авторитетный, не малец какой-то — нашёл бы себе иное местечко для обитания. Нынче много чего строють — выбирай любой дом да справных хозяев на свой вкус. Нашёл бы себе новые хоромы.

Но тут, нарушив все его планы, откуда-то взялась эта настырная старуха Полина. Ничего её не спужало. А потом, пока она документы оформляла, а внучка Ларка в общежитии обреталась, всё ж поселилась эта старушенция в Акимовой хате. А куды ж ей ещё — издалека ведь. И тут уж Михалап душеньку отвёл, разгоняя скуку. Хотелось ему отвадить эту старуху, пока не поздно. Так что пугал Полину, как следует, страхи на неё нагоняя. И в трубу гукал, и стены по ночам шатал, и в потёмках кругами по дому водил, пряча от неё двери и выключатели. Но ничего её не взяло. Купила упрямая старуха хату и с внучкой в неё вселилась, контейнер сгрузив.

Тьфу, ты!

Бабы здеся правят теперь, одним словом. Не по-казачьи это.

— Эй, Миха! Ты тут, что ли? — услышал он чей-то зов, но не сдвинулся с места и даже не обернулся.

Не будет он отзываться на такое! Его звать Михалап, то есть — меховые лапы. Это имя ему дали его родители, уважаемые домовые Местята и Лукия — нечего его обкусывать. В этом имени есть по букве от имечка каждого из родителя, это — «м» и «л». А ещё есть «ха» и «ап» — от имён его дедки Харея и бабки Апраксии. Поэтому обкарнывать их, обижая свой род, Михалап никому не позволит. Сколько раз уж всем говорено!