Цвет черемухи
Шрифт:
Эти слова потрясли Сомова своей правдой. Было видно, Глухов выстрадал все, что сказал...
В доме их уже ждали. Самовар клокотал, на столе - миски с медом, моченой брусникой, топленым маслом, еще потрескивавшим от жара. Тут же стопка блинов.
– Саввушка, упарился, поди?
– встретила их Марья Касьяновна.
Он легко поднял ее и поцеловал в щеку.
– Здорово, Марья Касьяновна. А кто же блины пек?
– Я, - сказала Надя.
Она сидела у края стола. Сомов увидел, что она переоделась в белую кофточку, которая так ей шла.
– А у тебя нос красный, Егор!
– вдруг засмеялась Надя.
От чая разомлели. Полотенца,
Сомов же, глядя на Савву, думал, что его голова напоминает классическую голову древнеримского воина или императора.
Глухов рассказывал случай на железной дороге. Медвежонок пристрастился бегать на железнодорожное полотно и подбирать на нем остатки пищи, которые выбрасывали проезжающие. А иногда просто чтобы поглядеть на блестящие рельсы. Однажды из-за поворота выскочил состав, и машинист, увидев медвежонка, дал сигнал. Тот бросился бежать по шпалам. Поезд настиг его и смял. Все это видела медведица.
– И вот чего удумала наша девушка, - рассказывал Савва.
– Легла, стала ждать поезда. Через какое-то время следующий состав появился из-за поворота. А она встала на задние лапы и пошла на железяку. Говорили, что ее далеко отшвырнуло в сторону. Я после того случая ушел в егеря.
– Ты думаешь, что сейчас можно уже и не охранять тайгу?
– спросил Сомов.
– Охранять надо. Не все могут, и не все хотят. Я договорился. Меня хороший парень меняет. В нашем деле главное - не продаться. А мне к земле надо. Я ведь агроном.
– Как агроном?!
– удивилась Надя.
– В Иркутске учился.
– А сколько прожил в тайге?
– спросил Сомов.
– Двадцать лет. Мне сейчас сорок три.
Старухи, узнав, что Савва собирается переезжать в село, стали обсуждать, где лучше дом поставить, куда пойти на работу, а Сомов словно увидел, как до света будет вставать Савва Игнатьевич Глухов и уезжать в поля, как будет радоваться его душа полному урожаю и запаху земли. И только при мысли о Кате черный комочек прокатывался по жилам и чиркал острой стороной по сердцу.
* * *
Ночевать Савва не остался.
– Нет, Лукерья Лазаревна, зачем? Я привык к воле! Пойду на паром. Яшка мне чего-нибудь сбрешет.
Так и ушел. Перед тем как уйти, подошел к Наде, взял ее, как девочку, на руки.
– Я тебе гостинца привез. Дома увидишь.
– Савва Игнатьевич, хорошо, что вы остаетесь! Я так рада!
– И я рад, Надюшенька, - ответил Глухов.
Когда тетка легла, Сомов, стараясь не скрипнуть половицей, подошел к окну и выскочил в огород. Нестерпимо тянуло к Катерине. Прошел он к ней за селом и свернул прямо к ее дому. В дверь не постучал, а поскреб. Она распахнулась.
– Заходи!
– шепотом сказала Катя.
Сомов прошел. В комнате он разглядел, что Катя в ночной сорочке.
– Пришли...
– Пришел!
В кухне на столе горела керосиновая лампа. Сомов спросил:
– Для чего это?
– Боюсь я в грозу электричества. Как гроза - я керосинку.
Волосы у Кати были распущены и густой волной падали на плечи. Освещение было теплым, живым. Только сейчас Сомов увидел, что глаза у нее вовсе не черные, как он думал, а серые, с большими расширенными зрачками.
– У тебя Глухов был?
Она крепко стиснула
его руку. Окно было открыто. Прямо под окном поднималась красная луна.Где-то тревожно просвистела птица. Из окна шел свежий запах молодой картошки.
– А ко мне Епифанов приходил. Сел на завалинку, тихий вдруг стал. Говорит: "Вот и все, Катенька, надежды мне больше нет! Так что прощай. Глухов пришел - свататься".
– Ты пойдешь за него?
– спросил Сомов.
– Пойду, Егор! Ему подмога нужна. А я все стерплю. Не ревнуй, милый мой, хороший. Не ревнуй! Ты моя нечаянная радость! Огонек ты мой! Я по тебе зарубочку оставила!
И только сейчас Сомов увидел, что на правой руке у нее бинт.
– Что ты сделала?
– Ох, нашло! Как поняла про Савву, а ты перед глазами! И сладко, и жить нет возможности! Выскочила, а у нас в кладовке лежала коса. Что толкнуло, поди догадайся. Подошла - да как ширкнула рукой по косе. Прям по шагу! Вишь ты, жилы сберегла. Ничего зарубочка будет. Потрогаю, тебя вспомню.
Сомов стоял взволнованный и не знал, что ему сейчас делать. Хотелось сказать: "Ты выходи за меня!" Но что-то держало его в трезвости. "А может, это малодушие?
– думал он.
– Ведь такой уже не будет!" Другой же голос говорил: "Не удержать тебе ее..." И тогда он тихо сказал:
– Прости.
* * *
Пришло время сенокоса, и, словно что-то вспомнив, люди ожили. По вечерам стали петься песни, а в назначенный день все выходили на луга. Поехала и Лукерья с подругой Марьей Касьяновной. Взяли и Надю.
Сборы были веселые, хлопотные. Больше говорили о погоде, как да что получится. А приехали, поставили шалашики и, не дожидаясь солнца, вышли на луг. Среди всех выделялся Савва Глухов. Он стоял опершись о косу. Увидев Егора, крикнул:
– Рисовать будешь?
– Буду!
– Бог в помощь! Это красиво. Рисуй.
Рядом в ситцевом платье стояла Катя. Уже все село знало, что Катерина выходит замуж за Глухова. Они и не таились. Но за эти несколько дней она сильно переменилась: повязалась белой косынкой, стала выглядеть домашней, простой и замужней.
"Вот что в ней!
– понял Сомов.
– Она замужняя!"
Сомов уже прихватил холст, примерно разобрал, кого он возьмет на полотно, прикинул, разметил.
Из телеги вышел старик Козлов. Ему было далеко за сто. Светлый, почти прозрачный старик с тонким и красивым лицом вышел вперед косарей. Белая косоворотка с красным пояском делала его похожим на сказочного персонажа. Но сказка не сказка, а люди затихли. И послышалась неторопливая молитва. Слова ее были непонятны Сомову, но в горле сдавило, и он понял, что сейчас заплачет. Так было все неудержимо высоко, таким близким, родным, что хотелось упасть перед всем народом и крикнуть: "Простите!" И тут он почувствовал, как кто-то его тронул, повернулся, а рядом - Надя.
– Я с тобой постою!
– шепотом попросила она.
Сомов с благодарностью сжал ей руку.
А на поле происходило следующее. Старику дали косу, он сделал несколько взмахов, вернул ее и отошел.
И тут весело, напористо грянула песня, и люди начали косить.
– Надя! Надя! Это невероятно!
– Да... Это наш с тобой народ!
– Она улыбнулась.
– Я теперь много об этом думаю... А ты заметил, как переменилась Катя?
– Да, - признался Сомов.
– И Савва переменился. Савва очень глубокий. Он, конечно, чувствует! Ты меня извини, может, тебе это неприятно?