Чумные
Шрифт:
Занятия длились до вечера. Филипп дал Ванессе несколько уроков, тех, которые, по его мнению, больше всего могли пригодиться ей в будущем. Почти все были сложными и требовали либо хорошей теоретической подготовки, либо долгой практики. Ванесса справилась со всеми. В каких-то моментах дело шло со скрипом, приходилось объяснять каждое слово или действие, порой возвращаясь к самым корням алхимии и разрушая до того нерушимые догмы, созданные для того, чтобы облегчить жизнь алхимику до определенного момента. В такие моменты Ванессе казалось, что она в одиночку силой мысли ворочает огромные мельничные жернова, между которыми застряли стволы деревьев. И все-таки она справлялась, хорошо усваивала урок и шла дальше. Филиппа до кончиков пальцев пробирала гордость за ученицу. На его памяти таких способных учеников не было ни у него, ни у Университета вообще. А память у него была долгой.
Когда занятия закончились, Филипп и его подопечная отдыхали за обеденным столом, ели и говорили о чем-нибудь, кроме алхимии. Говорили о многом, часто
– Совсем нет.
– Отвечал он.
– Я привык к многозадачности, разговор с тобой меня не отвлекает. К тому же, мне лучше думается ночью.
Ванесса мысленно с ним согласилась. Она вспомнила, что половину ночи ее опекун проведет дома, работая над теоретическим составом препарата. Со спокойствием и радостью она слушала дальше. Так хорошо она не чувствовала себя очень давно. Ванесса слушала Филиппа, понимала, что он интереснее и приятнее в тысячу раз самой лучшей книги, даже той, которую он сам написал, и была счастлива. Алхимик это чувствовал и с наслаждением дарил подопечной секунды своего времени.
С наступлением ночи Ванесса легла спать. Филипп продолжил то, чем он занимался всю предыдущую ночь. И снова его не отпускало счастье. Казалось, кто-то специально закачивал в него радость, вводил в кровь восторг. Однако это чувство не появлялось из ниоткуда, и невидимая сила, редкими временами управлявшая его рукой, не была источником этой радости. Филипп чувствовал, что делает это для Ванессы, оставляет часть себя вместе с этими словами на страницах фолианта, часть своей души, которую его подопечная почувствует, прочтя эти строки. Он продолжит занятия с ней и после своей смерти. А тот, кто ведет его руку, заполнит пустые страницы в конце чуть позже, заполнит их тайными знаниями. Сильными знаниями, сокрытыми ото всех смертных, запретными для всех и каждого. И столь кощунственными, что Филипп не решался взглянуть даже на заметки темного Бессмертного. Алхимик догадывался, какая судьба уготовлена Ванессе, но не пытался вырвать те страницы или сжечь фолиант. Тьма не причинит ей вреда. Более того, Филипп был уверен, что это своеобразный подарок. Награда за все перенесенные ей муки, вознаграждение, довесок к судьбе, чтобы она была справедливой. Он так думал или Бессмертный заставлял его так думать, было не важно. Важно было закончить фолиант к исходу третьего дня. Филипп писал и чувствовал, как фитиль стал короче на треть. На столе тикали карманные часы, но ему казалось, что звук доносится отовсюду, звучит в голове и стенах, и тикают даже чернила, нанесенные на бумагу. Абсолютно все напоминало ему о сократившемся времени и о том, сколько ему осталось. Это не вызывало страх, Филипп уже в какой-то мере смирился с неизбежным, доносившееся отовсюду "тик-так" было лишь стимулом. Этот стимул был лучше боли, лучше удовольствия, лучше всякого страха и переживания. Впрочем, нет. Мысли о Ванессе подготавливали его лучше всего. Ведь для кого он это делает, кого взял под опеку, спас и обрек себя на смерть? Кого он уже считает дочерью, и только воспоминания о Солте напоминают ему, что Ванесса - не его родная дочь? К кому он привязался так, что готов отдать жизнь за нее, кто пробудил в нем отцовский инстинкт и прогнал ставшую привычной тайную обреченность, которая преследовала его много лет? Она, только она, Ванесса. И, думая об этом, Филипп также думал, что рад предначертанному. Пусть он умрет, но Ванесса будет жить, и будет под опекой куда более надежной, чем его, Филиппа.
Два дня, одна ночь. Тик-так. Тик-так.
Филипп не спал. Ни днем, ни ночью он не смыкал глаз, однако не чувствовал усталости. Второй день прошел в том же ритме, что и первый, только принес еще больше счастья. Ведь у лекаря оставалось еще меньше времени, он с еще большей радостью дарил Ванессе свое время и наслаждался ее обществом, радовался, что его время, а значит, жизнь, во время уроков переходит в ее знания и ее умения. Второй день был прекраснее первого в десять раз для них обоих и завершился он прогулкой по лесу, рука об руку. Те же разговоры, только еще более увлеченные, тот же смех, только громче и искреннее. Ванесса не могла знать, сколько осталось ее опекуну, которого она мысленно уже называла "папа" и думала, как бы поосторожнее перейти на "ты" с ним. Она только понимала, что такой порядок дня останется с ней еще какое-то время, и тоже была счастлива.
Ночью третьего дня, когда начались третьи сутки, обещанные Бессмертным, Филипп писал последние разделы и главы. Внутри него ничего больше не менялось, за исключением одного. Алхимик уже с нетерпением ожидал, когда настанет его последний час, ожидал закончить фолиант, провести с Ванессой последний день. Он был влюблен в нее так, как отец влюблен в дочь, отцовской любовью, и заранее зная об их
последней встрече, ждал ее с нетерпением.Ну, еще ему надоело слышать бесконечно тиканье вокруг и внутри головы. Ожидание собственной смерти вряд ли кому-то доставляло удовольствие, и не было совсем ничего необычного в том, что Филипп ждал ее, как старого друга, который, к тому же, сильно опаздывает. Алхимик давно играл со смертью, которая не могла забрать его "естественным", старческим путем. Ожидание смерти вызывало в нем только волнение, нетерпение и легкую, насмешливую улыбку. Он столько раз показывал старухе с косой "хер", что знание о приближающейся кончине казалось хорошей шуткой. Конечно, это было только в отвлеченных мыслях алхимика. Каждый раз, когда он вспоминал чувства того сна или пытался представить, что по-настоящему умрет, по спине него пробегал холодок, и всякое желание шутить пропадало.
Близился рассвет. За час до него Филипп поставил последнюю точку, устало откинулся на спинку стула. Ему показалось, что кто-то его похвалил. Было, за что хвалить: за три дня он написал в два раза больше, чем было страниц в "Видах болезней...". Только черновик он писал полгода, еще три месяца ушло на составление окончательной версии. А тут - три ночи. Объем работы был огромен, и только взглянув со стороны на толщину написанного, Филипп понял, что без магии тут не обошлось. Понятно, почему ночь казалась ему такой длинной, как десять ночей, летящих быстро от трепещущего пера в его руке. Чернила не заканчивались, перо не стачивалось и не ломалось... И все равно, то, что он написал, вместе с трудом Ванессы не занимало и четверти фолианта. Филипп подумал, что все остальное - это знания Бессмертного, и то не все, а только те, что он выбрал для нее. Страха эта мысль не вызвала. Он, лекарь, например, знал рецепт пирога из шести разновидностей рыб северных морей, однако не стал заносить его в фолиант по вполне понятной причине. Так же, как не стал заносить в него рецепт пороха или линзы, способной при достаточном свете поджечь сухую древесину. Слишком примитивных или слишком опасных знаний в фолианте не будет. Конечно, знаний слишком примитивных и слишком опасных для черной магии, которую ни простой, ни безопасной нельзя было назвать, Филипп был в этом уверен. Иначе любой дурак поднимал бы трупов на службу к себе и вызывал бы демонов из других планов.
Оставался один час и еще целый день до того, как истечет его срок на этой земле.
XVII
Еще один оборот Цикла. Не цикла Солнца, которое по велению Деи вспыхивает вновь, и не жизни народа, погибшего в убийственной войне и восставшего из пепла. Даже не повтор годичного Цикла. Всего лишь одни сутки. Прошла третья ночь, подошел к концу третий день. Время, отпущенное неизвестным Бессмертным, прошло. Филипп смиренно и спокойно ждал, когда начнется что-то плохое.
Третий день, последний день, прошел так же, как и второй. Только Ванесса радовалась чуть больше, чем вчера: ведь она считала, что три таких дня подряд говорят о том, что дальше точно будет так же. Филиппу было немного грустно, но он не предавался этому чувству сверх меры, не оплакивал несделанное и упущенное. Дея когда-то сказала людям: "Все, что началось, закончится, сделает оборот и повторится. Цикл всегда начнется вновь". Жизнь - не исключение. Но только теперь эти слова не казались ему банальными, так же, как и слова о Цикле.
Что-то кончается. Еще один оборот. Еще одна Жизнь. Что-то начинается лишь затем, чтобы закончиться и повториться. Цикл заканчивается, чтобы начаться вновь.
Закончив разговор с подопечной о редкостно кровавом, совершенно не рыцарском романе "Сказания о подвигах Эрика Кровавоперстого", Филипп вышел на улицу, на крыльцо подышать вечерним воздухом. Вышел он без маски, скрываясь от солнечного света под навесом. Тот свет, что отражался от предметов вокруг, пусть даже в мизерном количестве, грел его кожу, точно зола из еще горячего костра. Горячо и душно, невыносимо. Но эти вздохи казались Филиппу прекрасными, он ими не брезговал, не шел дышать в размытый недавним дождем погреб. Внутренне лекарь был каменно спокойным, абсолютно мирным ко всему. И к солнечному свету, с которым не дружил двадцать лет, тоже. На самом деле гораздо больше, но он всем говорил про двадцать лет. Его бы подняли на смех, скажи он хотя бы "сорок", но и это число было далеко от числа прожитых им лет.
Интересно, подумал он, это мне самому хватило силы, чтобы не сорваться в истерику, или меня удержал тот Бессмертный? Конечно, Филипп не вспомнил его сразу после пробуждения, но с каждой ночью вспоминал все лучше. Приближался момент, когда он вспомнит сон целиком, но никому не сможет о нем рассказать.
Филипп улыбнулся. Вспомнил себя сразу после пробуждения трое суток назад. Это была истерика, которая потом сменилась чем-то более адекватным. Теперь, Филипп был уверен, его судьба заканчивалась; она началась месяц назад, когда он впервые увидел Ванессу, и закончится сегодня, когда он увидит ее в последний раз. Это непременно произойдет, и очень скоро. Остается только дождаться своей судьбы, а потом...