Чумные
Шрифт:
– Конечно.
– Сказал он с улыбкой на лице и с такой же улыбкой шел домой.
Ванесса мысленно пела по пути к дому лесоруба. Конечно, прошло совсем немного времени после смерти ее отца, у нее должен быть недельный траур. И он будет, уже шел. Все же что-то подсказывало ей, что так и должно быть: и желание поскорее встретиться с Филипом и поговорить с ним насчет учебы, и желание встретиться еще раз с Нилом. Вполне естественно, что она пытается внести больше света в темные и горестные дни. Эта короткая прогулка уверила Ванессу в том, что все вернется на круги своя. Оставалось только пережить горе, принять все как есть и жить дальше. В успехе этого дела девушка не сомневалась.
Скоро Ванесса пожалела о своем решении пойти до дома Филиппа одной. Во-первых, дырочка в мешке, в которую десять минут назад не пролезала и баранка, расползалась. Ванессе приходилось нести мешок обеими руками, как завернутого в пеленки ребенка. И второй неприятностью стало зрелище, увиденное ею на подходе к амбару.
Главная площадь, как ее здесь называли, была главной только потому, что была центром поселения и имела при себе колодец. Колодцев в поселении было три - на маленькой "главной" площади, у храма и у амбара. Именно колодец у амбара и собирал вокруг себя больше всего людей, хоть и располагался на отшибе поселения - здесь выдавали привезенную провизию нуждающимся людям, живущие близ амбара женщины собирались у колодца ради сплетен и обсуждения домашних дел. Мужчины толковали о посеве, охоте, ремесленных делах и о бабах, а также о том, на кого из пьяниц следует поставить на водочном поединке: кто кого перепьет.
На этот раз народ собрался очень упорядоченно. Настолько, что сразу стало ясно: произойдет недоброе. Колодец, ранее центр всей жизни в этом месте, остался позади небольшого столпотворения. Ванессе нужно было пройти мимо амбара в любом случае, и она прошла бы мимо, не задержавшись, если бы шла быстрее или дошла до колодца раньше. Тишина, которая повисла над столпотворением, была непривычной настолько, что вызывала интерес. Только изредка кто-то кому-то что-то говорил, и на полтона тише, чем обычно говорили в толпе. Однако совсем не странное поведение людей заставило ее невольно остановиться позади толпы.
Тишина в людном месте, конечно, насторожила девушку, и Ванесса только прибавила шагу, чтобы пройти странное скопление крестьян быстрее. Тут и произошло второе неприятное происшествие. Ворота амбара с шумом распахнулись, в относительной тишине звук показался Ванессе грохотом, и она против воли повернула голову на звук. Происходящее показалось ей слишком странным. Тут раздались крики:
– Стойте! Умоляю, я ничего не делал!
Двое мужчин вели третьего, с голым по пояс торсом, завязанными за спиной руками. На обоих была легкая, местами недостающая до полной экипировка стража, собранная еще в прошлом году общими усилиями целой деревни, дубильщика кожи и еще десятка ремесленников. Тогда три девицы одна за другой утонули в реке, священник обвинил в том водяного и велел назначить вооруженную стражу, народное ополчение для подержания порядка - милицию. Все их сразу узнавали по оружию и одежде, Ванесса узнала и сейчас. А вот мужчину, которого они вели к позорному столбу, она помнила смутно. Вернее, вообще не помнила. Ее интересовало другое.
"Позорный столб? И что, давно он у нас тут стоит, напротив амбара?" - Задалась вопросом девушка. Сначала ей жутко не хотелось этого делать, но природное любопытство взяло верх. На свой рост она никогда не жаловалась, и все же мужчины, стоящие впереди, были выше, ей пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть. У основания столба земля была без травы и плотно утрамбована, виднелись свежие следы подметок.
– "Нет, только сегодня вкопали. Может, вчера вечером. Это что же, ради него
– Люди добрые, ну не виновен я, не виновен! Не душегуб я, не безбожник, не колдун! Не надо на столб! Люди-и-и!
– Кричал голый по пояс мужчина. Он не пытался вырваться из рук стражи, не оказывал сопротивления. Лицо у мужчины было такое, как будто его мучили демоны, и на нем так отчетливо читался страх, что хотелось развернуться и убежать. Стражи более-менее спокойно подводили его к столбу, появившийся третий что-то мочил в ведре с водой и мял руками.
– Плетью будут бить.
– Раздался совсем рядом, у ее правого плеча, сухой мужской голос.
– И поделом.
– Поделом?
– Переспросила Ванесса у обладателя того голоса. Это был среднего роста мужчина, с небольшим пивным брюшком, которое провисало из-под рогожной рубахи, редкими усиками на верхней губе и широким, круглым лицом. Лоб у крестьянина был низок, спина чуть скруглена от каждодневных работ на грядках и на поле, на ногах были плетеные лапти и штаны из той же рогожи. В жиденьких, но длинных, доходящих до мочек ушей волосах копошились вши, привычные для этого места и других уголков Десилона.
– Почему это, что он такого сделал?
– А, Ванесса!
– Воскликнул крестьянин, взглянув на нее.
– Простите, не приметил, загляделся я. А вы, сталбыть, тож на казнь пришли-то, а?
– Нет, просто мимо проходила.
– Она на время поставила мешок на землю.
– А тут такая толпа и мужчина орет. Так за что его казнят? Забить плетью насмерть - слишком жестокая казнь, как по мне, для воровства и даже для убийства придумали обезглавливание или хотя бы четвертование.
– Казнить? Ну, казнить-то казнят. Только не вусмерть.
– Так это теперь называется, не-смертная казнь?
– Спросила Ванесса с легкой издевкой в голосе. Но внутри у нее все сжалось от этого слова, а крестьянин издевки не заметил.
– Ну, откедова ж я знаю. Хлестать его будут, говорю.
– Не уходи от темы. За что?
– За то, что ворожил, хер собачий, вот за что! И из-за его ворожбы девка соседская померла-то. Вот теперь его и будут хлестать, чтоб не смел больше ворожить. Скок там ударов плетьми-то, я не помню, толь пятнадцать, толь двадцать пять...
– Ворожба? Это что еще за глупости?
– Не верите? А как все было-то, хоть знаете?
– Ну, и как же все было?
– А вот как. Сталбыть, до того, как девка соседская померла-то, она этого ворожея поймала почти что за нос, на ворожбе, сталбыть. Сидит она вечером на крыльце, видит - идет, значицца, этот ворожей с пуком травы в руке. Ну, ей и интересно стало, куда этот, значицца, пошел с пуком травы на ночь глядя. Ну и пошла, погубила себя, бедненькая. А ей-то годков всего-то было, во.
Последние слова крестьянин произнес жалостливым тоном, показав верхнюю фалангу мизинца, зажатую меж трех пальцев - большого, безымянного и среднего. Кто-то из толпы сочувственно посмотрел на мужика и отвернулся.
– Что именно произошло, ты сказать можешь?
– Могу, отчего нет. Ну, идет она, сталбыть, за ворожеем по следам, а тот ее к реке увел. Она за ним - шмыг, а как на реку вышла, ба! Ворожей ритувал проводит.
– Что еще за ритуал?
– В воду речную забрался и пуком своим терся! Песни свои не то выл, не то пел, плевался, как белены объелся. А девка-то что, смелая она. Посмотрела, посмотрела, на следующую ночь позвала других девок, ритувал, сталбыть, проводить. Только не к реке, как ворожей, а к пруду, что на краю болота. Девки все стоят, смотрят, а она одна в воду заходит. Тут как кто-то из трясины зарычит! Девки-то все побросали прям там и убежали.