Чешир
Шрифт:
Не в силах удержаться, я тут же перевожу взгляд вверх и вижу вывеску прямо над тем местом, где мы стоим, и стрелки, указывающие путь к парковке и зоне ожидания такси. Когда я поворачиваюсь, чтобы поблагодарить его, он уже ушел.
Какого черта?
— Пойдем, мама. — Я направляю ее и наши сумки к выходу, следуя по пути, так странно подсказанному мне. Когда мы выходим на улицу, у нас нет шанса пройти к очереди желтых седанов, простаивающих у обочины. Вместо этого водитель в форме ждет возле самой длинной машины, которую я когда-либо видела, в его руках белая карточка с надписью «ЭССЕНДЖЕР», выполненной большими кроваво-красными буквами.
— Дорогая, смотри, — восторгается моя мама. — Чарльз прислал нам лимохин. Литмосцен. Лимозыыын. —
— Конечно, хорошо. Прямо как на выпускной. — Я закатываю глаза. Слишком взволнованная, чтобы ждать, пока ей откроют дверь, она сама распахивает ее и практически ныряет на заднее сиденье. Водитель достаточно любезен, чтобы хотя бы попытаться скрыть свою ухмылку, пока он забирает у меня наш багаж. Пока тот грузит все в багажник, а моя мама визжит от восторга при виде роскошного интерьера машины, я пользуюсь моментом, чтобы спросить, как долго нам ехать.
— Около двух часов, мисс Эссенджер. Мы поедем на запад, к побережью.
Два часа торчать на заднем сиденье машины с моей опьяневшей матерью? О, та еще радость.
Смирившись с предстоящей поездкой, я забираюсь на заднее сиденье и вставляю свои Air Pods, надеясь пресечь любые разговоры. Я люблю свою маму, но ее желание выжать из жизни все до последней капли иногда становится слишком изнуряющим.
У нас с ней всегда были очень разные мировоззрение и взгляды на многие вещи. Там, где она может быть эмоциональным йо-йо, взбалмошной и забывчивой, всегда желающей выжать максимум удовольствия из ситуации, я — чересчур ответственная. Та, у кого голова на плечах, спокойная перед лицом хаоса, непоколебимая и логичная. Я «палка в грязи» (прим. пер.: значит человек не желающий участвовать в разного рода деятельности, скряга), как не устает напоминать мне моя сестра с тех пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы понимать значение этого термина.
Однако в последнее время что-то начало меняться, и, возможно, моя внутренняя сущность больше не соответствует внешней.
Может быть, во мне есть нечто большее, чем кто-либо понимает, большее, чем понимаю даже я сама.
Может быть.
Тонированное стекло на ощупь холодное в том месте, где оно касается моего виска, когда я прислоняю голову к окну. Случайные незнакомцы толпятся в зоне ожидания, смеются и обнимаются, их дыхание в декабрьском воздухе, как маленькие струйки дыма. Водитель начинает выворачивать длинный белый лимузин к дороге, и когда мы отъезжаем, я мельком замечаю беловолосого мужчину в фиолетовом костюме, стоящего неподвижно и выпрямившегося во весь рост, пока вокруг него кружится толпа.
Он никак не может увидеть меня через дымчатое стекло, но, когда мы проезжаем мимо него, тот поворачивает голову в мою сторону и кивком с ухмылкой снимает воображаемую шляпу. Дрожь, которая пробегает по моему позвоночнику, вызвана отчасти испугом, а отчасти — совсем другим чувством, говорит мне, что с этого момента ничто в моей жизни не будет прежним.
***
Наблюдение за тем, как Уолдорн-Энд появляется из-за густых деревьев, похоже на то, как моя сестра любит описывать одного из своих первых бывших парней в Гарварде. Все начинается совершенно нормально, но к концу повествования он словно голый сидит на вашем диване и грызет ногти на ногах, а вы удивляетесь, как, черт возьми, это произошло.
Сказать, что дом эклектичен и уникален, значит ничего не сказать. Различные стили и материалы бессистемно переплетаются друг с другом — как древний шотландский замок с ультрасовременным чудовищем из Беверли-Хиллз с хижиной деревенщины.
Старый камень, побледневший от солнца за последние столетие или два.
Отблески металлических шпилек, акцентирующие обветренное, темное дерево.
Листы точно проржавевшего
гофрированного металла, нависающие над мансардными окнами.И спутанные ползучие лианы, делающие все возможное, чтобы поглотить все здание.
Причудливое и, казалось бы, случайное расположение дымовых труб по всей гигантской, громоздкой структуре усиливает эффект разрозненности, но в то же время намекает на то, что комнаты внутри могут быть уютнее, чем можно было бы ожидать. Пока не ясно, является ли все это странным и привлекательным или просто уродливым, но это определенно не похоже ни на что, что я когда-либо видела до этого.
Мой рот, наверное, надолго застыл открытым, прежде чем мама протянула руку, чтобы легонько коснуться моего подбородка. Я пытаюсь сглотнуть, прежде чем заговорить, и края моего горла на секунду слипаются.
— Вот дерьмо. Чем именно Чарльз зарабатывает на жизнь? Он богатый? Или, может быть, безумен? Потому что реально, только кто-то с кучей денег и родословной, в которой плавает безумие, мог придумать дом, который так выглядит.
— Уолдорн-Энд принадлежит его семье с тех пор, как они приехали сюда из Англии целую вечность назад. — Алкоголь, похоже, в значительной степени выветрился из ее крови, пока она передает мне эту информацию. — Он сказал мне, что с годами разные поколения добавляли свои штрихи и обновления, поэтому вот что досталось Чарльзу. — Мама пытается казаться бесстрастной, но в ее голосе есть нотки, которые говорят о том, что она больше потрясена своим новым домом, чем хочет показать.
Мы молчим, пока машина сворачивает с главной дороги и везет нас по длинной, извилистой дорожке. Каждый поворот и закоулок открывает детали владения, которые до сих пор были скрыты деревьями. Обширный сад, зимний бесплодный, огибает угол дома и переходит в то, что, как я предполагаю, является задним двором. Сбоку стоит большая беседка, ее медная крыша подмигивает оранжевым в лучах позднего полуденного солнца.
— Когда его жена умерла вскоре после их свадьбы, он расширил сад и добавил беседку в память о ней. — Голос мамы мягкий, уважительный. — Очевидно, она любила проводить вечера среди роз, когда конец был уже близок; они приносили ей утешение, пока свет ее жизни тускнел. — Мимолетная меланхолия окрашивает ее черты, но затем ее стирает еще одна фирменная улыбка. — Чарльз с таким нетерпением ждет нашего приезда. Не думай, что я не обращаю внимания на уникальность ситуации, хотя бесспорно понимаю, насколько странным все это должно казаться тебе и твоей сестре. Но не могла бы ты попытаться сделать так, чтобы быть милой? Для меня?
Сидя на заднем сиденье нашей второй за сегодня машины с шофером, я изучаю миниатюрную женщину рядом со мной и понимаю, что раньше не задумывалась над этим. Она зависела от моего отца, который был ее партнером, ее источником силы. Он в действительности заботился о многом из внешнего мира для нее, оберегал ее от него, а взамен она давала ему семью, дом и уют. После несчастного случая, который отнял его у нас, ей было трудно, и, если быть до конца честной, я знаю, что ей было одиноко.
Поскольку Элайза уехала в колледж и стала еще больше поглощена собой, чем обычно, я осталась единственной, кто был рядом, и понимаю, что меня было недостаточно. Жестоко, да, но это правда, и с этим я, как ни странно, смирилась. Итак, если мама снова обрела счастье с Чарльзом, спутником последней половины ее жизни, то кто я такая, чтобы быть черной тучей?
— Да, мама, конечно. Ты же знаешь, что я просто хочу, чтобы ты была счастлива и в безопасности, правда?
— Ты всегда так заботишься обо мне, Али, — говорит она, протягивая нежную руку, чтобы погладить мое колено, когда машина плавно останавливается. Почти сразу же одна из двух массивных двойных дверей, богато украшенных резьбой из темного дерева, открывается, и появляется Чарльз, с веселой ухмылкой и сверкающими глазами. Моя мама взвизгивает, выскакивает с заднего сиденья и бросается прямо в объятия, которые тот раскрыл для нее.