Чтение онлайн

— Нет, — сурово сказал рыцарь.

— Что — нет?

— Я не могу.

— Чего не можешь?

Он помолчал, а потом признался:

— Подглядывать.

Лунный говорил об этом, как о каком-то недостатке: он, хоть и проснулся, не мог пока понять, как можно смотреть какими угодно глазами, кроме глаз мраморного рыцаря, стоящего на склонах Марпери. Может быть, он забыл, как это делается. Может быть — разучился. А может быть — и не умел никогда.

И тело… может быть, где-то и было. Если, конечно, его не скормили ещё рыбам: почём знать, кто и как хранит забытые тела лунных?

— И ты стоял здесь вот так всю неделю? — жалостливо

протянула я, срастив концы с концами. — И будешь стоять… пока не вспомнишь? Бедняга! Давай-ка я всё-таки домою тебя до конца. И хочешь, я принесу тебе что-нибудь? Шляпу от птиц, или…

— Лучше уж книг! Можно закрепить на подставке, чтобы…

— А если дождь? — возмутилась я. — К тому же, ты не сможешь их листать. Нет, я принесу что-нибудь другое. Я подумаю. А сейчас…

И я всё-таки решительно взялась за щётку. Не может же приличный лунный вспоминать, как ходить по чужим глазам, в таких кошмарных условиях? Ему, может, и всё равно, как потускнел камень, но мне-то — нет!

Верхняя часть статуи чистилась легче: здесь были всё больше налёт, пыль да маслянистые следы. Я тёрла и тёрла, давая лишь иногда отдых рукам. А лунный, вновь расслабившись, потребовал:

— Расскажи ещё одну сказку. Про эту… с крапивной нитью.

А что я? Мне не было жалко. Конечно, я рассказала.

К мэру я не пошла, и говорить о лунном никому не стала. В этом не было моей вины: я весь вечер, пока шла со склона домой и пока чаровала над котелком, собирая из травок и овощей наваристый душистый суп, только и думала, что о лунном. Щепотку того, на кончике ножа этого, — да ведь мэр, наверное, и вовсе мне не поверит. Нашипит и скажет, что я всё выдумала от безделья и несчастья в личной жизни. Может быть, отправит со мной наверх участкового, но лунный ведь просил оставить всё в секрете! Что стоит ему просто не отозваться? И тогда меня заклеймят дурочкой.

Горсть перловки, половина яблока, — даже тётка Сати поднимет на смех с такими идеями. Лунный! В Марпери! Это надо же было придумать такую ерунду, хуже этих твоих старых сказок!..

Мелко нарубленный луковый стебель, а в миске пробить муку с кусочком маргарина, — да и что с того, что о лунном никто не знает? Он постоит там ещё немного и обязательно вспомнит, как перемещаться между глазами. Явится куда-нибудь в друзы, к своим, и ему подскажут, как найти своё тело. Тогда на склоне среди золотарника больше не будет лунного.

Эта мысль немного отдавала тоской, и я поскорее выкинула её из головы, а в суп плюхнула зачёрпнутого из горшочка топлёного жира.

Суп получился такой густой, что в нём стояла ложка, и пах одуряюще. Тётка макала в него хлеб и загребала им овощи, будто подливку, а я долго сидела над тарелкой, вяло ковыряясь ложкой, но всё-таки спросила:

— Тёть Сати, я возьму завтра радио?

— Моё радио? Зачем тебе?

— На пару часов, — поспешила уточнить я. Радио было последней тёткиной радостью, скрашивающей пустой болтовнёй долгие часы неподвижности. — А тебе книгу дам. Можно?

— К мужику собралась?

Я насупилась.

— Ой, да ладно. Не хочешь, так и не говори! Кто я такая, чтобы что-нибудь знать?..

— Тёть Сати…

— Да бери, бери, — скрипуче рассмеялась тётка. В непогоду у неё ныло тело, и она становилась ворчливой и неуживчивой. — Верни только потом, погремушку-то.

— Спасибо. Лопату дать тебе?

—

Попозже.

— Хорошо. И воду пей пожалуйста. Побольше, как фельдшер сказал. Ладно?

Она пробормотала что-то неразборчиво и отвернула голову к стене.

Наутро я сбегала к газетному киоску у вокзала, выбрала в сарае проржавевшие, давно ненужные вилы, а на чердаке отыскала верёвку, прищепки и старенький справочник заклинаний. А потом, вздохнув, как перед прыжком в воду, вынула из музыкальной шкатулки крощечный рубин.

Шкатулку купила мама, — она ездила в Заливное на обучение и привезла Гаю целую коробку оловянных солдатиков, а мне — шкатулку с балериной. Если бросить на антенну простенькие чары, играла музыка, а балерина крутилась, будто танцуя. Потом шкатулку уронили, и барабан с музыкой раскололся, а у балерины отломилась рука. Я плакала навзрыд, и мама обещала заказать с получки другую шкатулку.

Не знаю успела ли она найти в каталоге шкатулку и кому-нибудь написать, но я такой посылки так никогда и не получила. Сломанная балерина пылилась на чердаке, — в «музее», как называла его тётка Сати, которая всё убеждала меня то переехать, то выкинуть всё, что напоминало о родителях и аварии, — и я не брала её в руки много лет. Но других ненужных рубинов у меня не было, а здесь ведь он давно уже ни к чему?

Лунный не знал ничего ни о шкатулке, ни о том, откуда я взяла камень: он был, как и в прошлый раз, в превосходном настроении и рад меня видеть.

— Доброе утро! — я вскарабкалась на площадку и остановилась, чтобы отдышаться.

— Привет! Ты принесла мне книгу?

— Лучше! Я принесла радио.

И я торжественно вынула из сумки тёткино радио и примостила его на бревне.

— Мне нужно будет его забрать потом, — неловко сказала я. — Но ты хотел посмотреть…

— Да. А почему оно молчит?

— Оно же выключено.

— Так включай скорее!

Приёмник был старенький и чиненый-перечиненый, — я всё хотела купить новый, со звуком получше, и поднять антенну на крышу, но вместо этого всякий раз приходилось покупать то уголь, то мисктуры, то что-нибудь ещё. Поэтому каждое утро я долго крутила ручку на боку радио, чтобы оно не выключалось до самого вечера.

В других городах, я знаю, бывают разные станции на разных частотах, и можно крутить колёсико, выбирая, что хочешь слушать. В Марпери своего радио не было, и мы слушали то, что доносили до нас волны эфира из Старого Бица. Чаще всего это была станция «Дорожная», с музыкой, местными новостями и розыгрышами, а иногда, в хорошую погоду, у нас ловил ещё «Фонарь». На «Фонаре» читали стихи, включали нежную инструментальную музыку и рассуждали об искусстве и воле Полуночи.

— Щщщщпх, — затрещало радио, когда я завела колесо, и рубин внутри ожил. — Ххххххпщщщщ… ушате… щщщхэ… гоновожатый расска…пха… амвай номер се…

Настраивать радио — это, в некотором роде, искусство; по крайней мере, мне нравится так думать. Нам много раз говорили, что радио давно пора выкинуть, и оно никак не станет работать чем-нибудь, кроме шумящей ерунды. Тётка Сати, наслушавшись мастера, звала приёмник то погремушкой, то громыхалкой, то шумовкой. Но мне как-то удавалось с ним договориться: немного любви, много терпения, чуть-чуть удачи, и радио заслуживало гордый титул балаболки.

Так и теперь мне понадобилось не больше десяти минут, чтобы шипение и трескотня сменились бодрым голосом диктора.