Чтение онлайн

– Гони, к чорту, гони, уважь земляка. Н-ну, катись!..

– А ты, что, за продуктами?..

Андрей поморщился. Городское новое словечко резнуло хмельной от деревенской воли слух.

– Да, за ними... Ну, а как вы?..

– Как тебе сказать?.. Многое испытали, как тут наступленье было.

– Да ведь наш уезд белым сочувствовал, - середняки да кулачество.

– Белые, однако, дело свое сгубили...
– сказал Митрий.
– Задавались! Нам и так и этак несладко. Нам, теперича, от власти отповедь... Совет, он тоже, мягко стелет, жестко спать.

–

Отбирают?..
– догадался Андрей.

– Вот... Думаешь, легко?.. Какое, бабы совсем лютые стали. Поди, сунься к бабе, возьми ейного поросенка... Зверье!..

– Неважно...
– согласился Андрей.
– Только, думаю, утрясется.

– А ты, Гвоздев, холост?

– Женат.

– Кого взял?

– Дамочку.

– Дю!.. Хозяйственная?

– Ничего...

Митрий ударил коня:

– Ну, зяблый!..

Пили чай на полпути. Чудесное слово - махорка - преображало всех. Самовар быстрее закипал, даже плевался белыми брызгами, пироги и шпик лоснились на блюдах. Только сахар не показывался.

Повстречали за столом какого-то комиссара. Жирное, потное комиссарово лицо ширело от больших кусов хлеба.

– Ну, морда!
– подумал Андрей.

Сам он пил, ел, отвечал на вопросы, и замечал: браня белых, радуясь концу помещиков, крестьяне жались от слова "коммунист".

"А впрочем, неудивительно, - подумал Андрей, скользнув глазами по комиссаровскому лицу.
– Такие запугивают... Чистка нужна..."

Подъезжали к селу. Налево мелькнул сизый валун, занесся журавль, и резнули желтизной новые крыши.

Сердце заметалось в груди кривым скоком. Андрей бросал голову из стороны в сторону, узнавая и не узнавая родины.

– Дядья удивятся...
– крикнул Митрий, подкатывая.

Дядья, конечно, удивились и обрадовались, особенно, когда зашелестела сухая махорка.

Задымилась коптилка, затенькали балалайки. Махорочный дух пополз во все углы.

Андрей сидел на скамье. Оцепенел в полудреме. Улавливал новые слова, радовался им, но где-то в теле неустанно скоблило, ныло...

– Что?.. Что такое?..

– Мамкины песни...
– вспомнил Андрей.

Далеко пугливо отошли мамкины песни. Визжат вместо них частушки, а старая песня старых матерей полегла под звонкими словечками: "продукт, декрет, организация".

Андрей заснул.

Следующий день потек быстро. С утра поехали к хуторянам, к богатеям. Дядя младший ловко менял махорку и мыло.

В одну из деревень Андрей поехал один. Тут-то и понял, что пора подхватить подмышку сельское хозяйство, чтобы оно не пошло прахом.

Кусок хлеба оказывался дороже золота.

Андрея жестоко уязвляло хитрое, жадное лицо крестьянина, его зажатый на куске хлеба кулак.

– Вернусь в Питер, поговорю, - мечтал Андрей.

По дороге встретил комиссара. Хмурое жирное лицо разлезлось и Андрею почудился самогонный дух.

Надо было собираться обратно.

Когда Андрей сел закусить ("- положи, хозяйка, еще картофелю, больно рассыпчатый да масленый"), распахнулась дверь и над порогом весь воздух вытеснила дородная

баба. За нею вкатился ребенок, повязанный теплым платком, но без чулок, с бурыми коленками.

– Здорово, Гвоздев, сказала баба, а мальчишка, приблизившись и взвизгнув, как собачонка, ковырнул в носу, хлюпнул и вытер пальцы об Андреевы сапоги.

– Ну, ты...
– отмахнулся Андрей.

– Ничего, ему можно... Крестник, - улыбалась баба.
– Не узнаешь крестника-то?.. Мишка Алексеев, Логовской. Ну?

Андрей сразу вспомнил.

...Сизое утро, осеннее, далекое, темные ребра телеги над вялой травой, баба-раскаряка, в раздвинутых коленях берегущая живой визгливый комок... Неслись, помнится, круглые, добрые звуки колокола, и недавно подкованная лошадь, заигрывая, звенела копытами по случайным камням... Встречные, сторонясь, усмехались, бабы не то с завистью, не то с сожаленьем поводили плечами:

– У Анисьи Логовской опять скулит... Седьмой уж, и все мальчишки!..

– Здравствуй, Анисья, - сказал Андрей.
– Проводить кума пришла, спасибо.

– Да вот, кум, слышала, что ты женился.

– Женился.

– Вот... А Мишка-то, вишь, большой, шестой год, ай и шалун, беда! Дай руку-то крестному!

Мишка отвернулся и пошел щипать кота за хвост.

Анисья с любопытством рассматривала Андрея.

– Скажи, кум, правда ли, что нынче всякой бабе - воля, хошь живи с мужиком, хошь не живи?.. Бери развод.

– Правда.

– И мужикам нашим выходит такое же, значит, положение, выбирай любую?

– Одинаково. Свобода.

– Вот оно как...

Анисья вздохнула. Дядя младший, усмехнувшись, спросил:

– Мужик загулял?

– Гуляет, чего ему... Ваши правила беззаконные, тьфу, ни царя, ни образов, ни совести...

Она сердито схватила Мишку за рукав.

– Нечего мне ему дать, Анисья, - виновато сказал Андрей, любуясь ее засверкавшими, лютыми, как у волка, глазами... В городе можно ли так палить зрачками?.. Здесь, в деревне, глазам и дюжим рукам - воля.

– Нечего, и не надо. Хороши и так. Прощай, кум.

Дернула мальчишку и выволокла за порог.

Андрей вытер губы и отбросил деревянную ложку, она сразу покрылась мутным налетом.

– Кусается ваша свобода, коммунисты, - сказал дед.
– Смута.

– Выросли зубы, верно. Триста лет шамкали, - ответил Андрей.

– Толково говоришь, Андрей, и власти сочувствуешь, - сказал младший дядя.
– Отчего не идешь в партию? Мы что, мы не осудим. Нам лучше своих, как ты, в партию поставлять.

Опять знакомый вопрос, что на митинге, и все тот же ответ рвался с губ. Андрей спросил:

– Видели комиссара, в Заханье поехал?

– Ну?

– Встать в ряды этаких партийцев легко, а я не хочу. Уж если я пойду в партию, либо меня сожрут, либо я многих одолею.

– Сомневаешься, значит?

– Не сомневаюсь, но я существую, а надо, чтобы меня не было, нету меня, совсем нету; я, как ты, как все, и шагать вместе, вот когда сыпь в партию!

Он замкнул губы над самыми сокровенными своими словами.