Чайка
Шрифт:
— От слова «строиться» до слова «помчатся поезда» так же далеко, как от земли до неба, Катя.
Он отломил ветку и, общипывая с нее игольник, рассказал ей о мыслях и планах, которые сложились у него, когда слушал Марусю. Каждый налет на строительство моста будет оплачен сотнями жизней колхозников и колхозниц. К тому же в этих налетах совсем нет острой необходимости. Раз или два они могут удаться, а потом немцы выставят такую охрану, что не подступишься. Тогда действительно придется смотреть, как побегут через Волгу вражеские поезда. Пусть лучше немцы думают, что отряд боится риска. Надо дать им отстроить мост и тогда взорвать. Отказавшись от налетов на мост и гарнизоны,
— Ясно, дочка? — пытливо и вроде колеблясь, спросил Зимин. Катя кивнула. Она сразу схватила и оценила его мысль о временном отказе от борьбы с немцами «в лоб». О бегстве же всего населения в леса она думала еще в ту ночь, когда прощалась на берегу с матерью.
Зимин скомкал в кулаке общипанную ветку, отбросил ее.
— От того, как удастся разрешить вторую задачу, зависит вся наша дальнейшая борьба. Задача трудная: медлить нельзя — упустим момент, а слишком поторопимся — испортим все дело…
Из глубины леса донесся крик кукушки. Еще и еще раз. Зимин и Катя встревоженно переглянулись: трехкратный крик кукушки — условный сигнал, которым часовые должны предупреждать отряд о близкой опасности.
Когда они выбежали на поляну, с другой стороны из-за деревьев выскочил Васька:
— Немцы!
Зимин остановился как вкопанный.
— Где?
— Подходят, товарищ командир. Разреши мне винтовку, я…
— Сколько их?
— Не знаю, товарищ командир, много… И пешие и конные…
Ему хотелось рассказать, как он сидел в лесу, а вокруг него все время белка крутилась, как он осмотрелся и увидел дупло, полез на дерево, до самого дупла добрался, оглянулся — вдали каски, штыки, кони…
Но командир уже стоял к нему спиной.
Лицо Зимина, как и всегда перед началом боя, было сурово. Он думал: сила партизанских ударов — в быстроте и неожиданности. Вступить в бой с численно превосходящим противником, находясь в обороне, на фронте — это оправданный героизм, а здесь — глупость. Отступить в лес, с риском попасть в кольцо — еще глупее. Оставался единственный вариант — тот, который он имел в виду, когда приказал заминировать отдаленные подступы к поляне с правой и с левой стороны — отступить по потайной болотной тропинке, но… просто отступить сейчас уже невозможно: враг слишком близко подошел. Нельзя на глазах у немцев растянуться по болоту цепочкой, да еще с двенадцатью ранеными. Обстановка вносила в этот вариант существенную поправку — обязательность боя, но не оборонного: лишь при условии разгрома немецкого отряда можно будет уйти по болотной тропинке. В голове складывался план: устроить немцам ловушку — пропустить их на эту поляну и ударить по ним с двух сторон. «Да, только так! Вырвать у врага инициативу: вместо обороны — в атаку».
— Ку-ку, ку-ку… — тревожно неслось из леса. Справа один за другим грохнуло несколько взрывов. Зимин, а следом за ним и все партизаны повернули головы влево.
—
А-ах!.. А-ах!.. — раздались там подхваченные эхом взрывы.— Хорошо! — спокойно сказал Зимин.
Он вынул из грудного кармана свисток и с перерывами просвистал. Это был сигнал часовым покинуть посты и немедленно прибыть на поляну.
Вдали одиноко прогрохотал выстрел. С минуту стояла тишина, и вдруг — залп.
Зимин поднял руку.
— Отряд…
Не прошло и пяти минут, поляна опустела. Над мужской землянкой вился дымок. Зимин и Катя вышли из нее, отряхивая с себя черный пепел от сожженных бумаг.
— Только не торопиться, дочка. Самое страшное, если немцы зайдут кому-либо из нас в тыл. А это очень вероятно, если мы начнем бой прежде, чем заманим их на поляну. Жди сигнала. Ясно?
Из-за деревьев выбежал взволнованный Васька..
— Немцы тоже вроде нас, товарищ командир, поделились надвое. Одни стоят, где стояли, а другие идут сюда…
Катя побледнела, взглянула на Зимина.
— Да, это может сорвать нам все, но изменить что-либо поздно. — Он крепко сжал ее руку. — Можно всего ожидать, дочка, поэтому… поцелуемся.
Сердце Кати сжалось недобрым предчувствием. Она судорожно обняла Зимина.
— Прощай, отец! Но все же будем надеяться, что «до свиданья».
— Будем надеяться. — Зимин посмотрел ей вслед и побежал в другую сторону.
Васька нагнал Катю, когда она остановилась у ложбины, в которой залегли партизаны.
Глаза ее были синие-синие и не светились, хотя все лицо было залито солнцем. Партизаны молча смотрели на нее. Она — на них. Исключая раненых, здесь было тридцать человек, и среди них: Маруся Кулагина, Нюра Баркова, Озеров, Саша, Николай Васильев, отец Жени агроном Омельченко, два старика с Лебяжьего хутора.
Маруся лежала так неспокойно, что казалось, еще мгновение, и она кинется навстречу немцам. Взгляд Кати перебежал на Нюру Баркову. Та была бледна и вся дрожала.
«Нужно не выпускать их из глаз», — подумала Катя. За остальных она не опасалась — не раз все они бок о бок дрались под немецким огнем.
— Подходят ближе, — тихо доложил Васька. И тут же все услышали, как глухой, спокойный шум леса разорвался криками и пропал, точно придавленный тяжестью бегущих ног.
Нина Васильева зябко поежилась.
— Чуется, прямо вот в воздухе смертью пахнет. Лебяженские старики посмотрели на нее: один — зло, другой — с укором, а Озеров сурово сказал:
— Перед боем о смерти не говорят, девушка.
От поляны донеслись резкая пулеметная очередь и пьяные голоса, слившиеся в один вопль.
— По деревьям стреляют, Катерина Ивановна! — крикнул Васька.
Сердце Кати горело, и столько было любви в нем! Подруги, товарищи…. Хотелось обнять их всех и крепко прижать к груди, как сейчас Зимина, а в горле было душно, не хватало воздуха: тяжело вести бой, когда наверняка знаешь, что многие из него не вернутся.
Стрельба оборвалась так же внезапно, как и началась. Вот вдали закуковала «кукушка», и Катя приказала пулеметчикам выдвинуться вперед.
Раненые заволновались. Зоя приподнялась на локте.
— Товарищ командир! Катюша… Я тоже смогу… ползком.
— Нет! — отказала Катя. Лицо ее стало властным. — Помните, товарищи, о покатнинцах… Вперед!
С качающихся веток глуховато падали шишки. Пулеметчики — Озеров, Николай Васильев, Саша и Люба Травкина — ползли, плотно прилегая к земле. Пропустив мимо себя Марусю и двух уваровских колхозниц, Катя поползла рядом с Нюрой Барковой.
— Боишься, Нюрочка?
— Не знаю, Катюша. Сама не пойму, что со мной… Трясет всю. Скажи… страшно убивать людей?