Чаша огня
Шрифт:
Она замолчала, рассеянно улыбаясь, и думая о чем-то своем.
— О чем ты?
Она взглянула на меня, улыбнулась печально и нежно. Ласково провела рукой по моим волосам, но ничего не ответила.
— Как ты себя чувствуешь?
— Прекрасно, милый!
Мне почему-то не хотелось, чтобы она называла меня так сейчас.
— Спасибо тебе! — сказала тихо. — Этой ночью я была счастлива, как никогда в жизни! Это совсем другое, нежели в храме, во время обряда Шораши-Пуджа… Наверное потому, что озарено нашей любовью? Но я не похожа на гетеру, ведь, правда?
Сколько нежности и преданности было сейчас
Я выдавил из себя улыбку, и ее пристальный взгляд слегка смягчился. Нет, не могу я больше смотреть в ее глаза, не могу от нее ничего скрыть! Я повернул голову, отводя в сторону взгляд, и стал безучастно разглядывать золоченый край оконной рамы, там, где стекло уже начало розоветь в лучах нарождавшейся зари. Мы молчали, и молчание это становилось с каждой минутой все тягостнее. Наконец, я решился заговорить первым.
— Светает…
— Да, — согласилась она. — Солнце скоро взойдет.
Я взглянул на нее. Выражение ее глаз изменилось. В них появилось что-то незнакомое, — тревожное и печальное.
— А папа сейчас там один… — после некоторого молчания, то ли с грустью, то ли с сожалением сказала она.
— Ты не сказала ему куда пойдешь?
— Нет. Все вышло так… так… в общем, он не знает… но, наверное, догадывается.
— Возможно, — согласился я, особо не задумываясь над этим, а так, чтобы не молчать.
— Максим! — позвала Юли.
— Что?
— О чем ты думаешь?
— Так… ни о чем.
— Неправда. Я же вижу!
— Что?
— Что ты рядом, но где-то далеко от меня… Только не говори, будто думаешь обо мне. Я поверила бы в это ночью, но не сейчас…
Я посмотрел ей в глаза, не зная, что сказать в ответ.
— Нет, не надо! Не говори! — она быстро прикрыла мои губы теплыми пальцами. — Я знаю, о чем ты думаешь! Это произойдет сегодня? — тревога в ее глазах усилилась.
— Возможно… Лучше если будет так.
— Почему?
Я не ответил, опустил глаза. Но Юли была слишком близко от меня, чтобы я мог уйти от ее вопрошающих глаз. Я, молча, смотрел, как тревожно пульсирует жилка на ее шее, боясь снова расстроить ее своим ответом.
— Ты спешишь улететь с Земли? — снова спросила она, словно угадав мои мысли. Голос ее дрогнул.
Я кивнул.
— И когда же?
— Восьмого сентября…
— Как? Так скоро?! Всего два дня?
Юли не смогла скрыть своего отчаяния. На глазах у нее снова заблестели слезы. Она поспешно отвернулась, закусив губу. Мне снова стало невыносимо жалко ее.
— Успокойся, — я погладил ее по плечу.
— Нет, нет! Не надо! Это сейчас пройдет…
Она снова повернулась ко мне. Белки глаз у нее покраснели. Она попыталась улыбнуться, но это у нее не получилось. Она прильнула к моей груди, тихо шепча:
— Максим… милый… Почему все так несправедливо? Почему?.. Ты знаешь?.. Неужели ты не знаешь?! Как же нам быть? Как?
— Успокойся, родная! Не надо об этом сейчас.
Я погладил ее по волосам. Они рассыпались под моими пальцами шелковистыми волнами. Юли еще крепче прижалась
к моей груди, подняла голову.— Знаешь, я отдам за тебя положительный голос! И папа отдаст. Обязательно отдаст!
— Спасибо, — грустно улыбнулся я ее наивной детской надежде. — Только, боюсь, это ничего не изменит для меня.
— Все равно, я буду голосовать за тебя! Мы все будем голосовать за тебя! Никто не должен думать о тебе плохо, никто!
Она уткнулась лицом мне в грудь и принялась целовать меня. Я машинально гладил ее по волосам, по спине, наблюдая за тем, как разгорается за окном заря, как мир обретает прежние яркие краски. Юли шептала что-то очень нежное и трогательное, и я, сам того не замечая, все крепче прижимал ее к своей груди, пытаясь заглушить тоскливую боль на сердце.
«В час, когда взойдет солнце и рассеется ночной мрак, ты увидишь, что дорога, по которой шел, привела тебя к краю пропасти…» — прочитанные когда-то, давно забытые строки неизвестного поэта всплыли в памяти, и душу наполнила невыразимая тоска. Понять бы раньше, осознать свою слепоту, чтобы не было таким ужасающим видение пропасти, разверзшейся под моими ногами. «Путь к свету, через долину тьмы», как сказано в одной древней книге, и этот путь оказался для меня роковым!
Я протянул руку и коснулся холодного стекла перед собой. На молочно-белой поверхности его метались лохматые тени. Разноцветный витраж поднимался высоко вверх узким арочным окном и обрывался под куполом светло-желтого, в золотистых разводах, потолка. В центре купола было большое круглое отверстие, сквозь которое внутрь помещения проникал солнечный свет, заставлявший светиться изнутри беломраморные пилоны. Еще один витраж разрезал противоположную стену за моей спиной. Лившийся сквозь разно-цветные стекла свет смешивался, создавая причудливое неестественное свечение в центре зала, сгущался фиолетовыми сумерками в глубокой нише между витражей. Вдоль округлых стен зала были расставлены низкие мягкие кресла. Кроме них здесь не было никакой мебели.
Как я забрел сюда?.. Зачем я здесь?.. Может быть, я искал здесь тишины и одиночества?.. Одиночества… Как быстро я привык к нему!
— Максим!
Низкий голос с металлическими нотками окликнул меня, нарушая первозданную тишину. Я обернулся. Влад Стив вышел из-под низкой арки, ведшей к боковому коридору, и остановился, молча глядя на меня.
Святое небо! Как он изменился за эти два дня! Когда-то прямые могучие плечи по-старчески поникли, лицо осунулось и приобрело какой-то землистый вид. Движения его стали медленными, как будто рассеянными. Кажется, он постарел лет на пятьдесят. Стив стоял и ждал, отведя потухший взгляд в сторону. Да, да! Пора идти, пора! Вот и настала минута, когда все решится для меня окончательно.
«В час, когда взойдет солнце и рассеется ночной мрак…»
Сейчас я перешагну порог зала заседаний Всеобщего Народного Совета, и вся моя прежняя жизнь останется по другую его сторону. В нее уже не будет возврата, — дорога назад будет отрезана навсегда!
«…когда взойдет солнце и рассеется ночной мрак, ты увидишь, что слепо шел обманным путем!»
Все верно! Наказание должно неотвратимо следовать за преступлением. Теперь я прозрел и принимаю это, как должное.
— Идем! — сказал Влад Стив.