Ценою крови
Шрифт:
Впрочем, кое о чем Франсуа хотел поговорить с Селест и без сестры. Такой случай представился, когда Солей в очередной раз побежала во двор по малой нужде — эти отлучки стали у нее все чаще: ребенок давил. Франсуа, прокашлявшись, начал:
— Я тут спрашивал насчет священника. Конечно, нету. Но люди каждую неделю все равно собираются в церкви, и если парень с девушкой решили пожениться, то они там и объявляют, что будут жить вместе как муж с женой. Ну, а потом, если кюре появится, он благословит, а нет — ну, так и живут. Все равно считается по закону. Потому как в церкви же сказали, значит, святое дело…
Селест
— Я буду твоей женой, Франсуа. По-церковному, не по-церковному, мне все равно!
Он широко улыбнулся:
— Вот и хорошо. Завтра суббота, как раз и объявим. Месье Айотту я уже сказал, что ты моя жена.
Вернувшись, Солей увидела, как они весело устраивают себе спальню, ну, а уж ей придется в чулане…
Нет, там, правда, было вполне уютно, только вот если бы еще Реми был с ней! Она услышала смех за стеной, месье Айотт что-то там сказал. На одеяло, которое она стелила, упала слезинка. Нет, она не покажет вида; они не виноваты, что она потеряла мужа; они тоже многое потеряли и заслужили свое счастье. Опять зашевелился ребенок. Все чаще это становится. Время подходит.
"Он не будет видеть свою мать в слезах и соплях, — решила Солей. — Я должна научиться смеяться и петь как ни в чем не бывало".
Она вспомнила, что когда-то находила облегчение в молитве. Повинуясь какому-то внутреннему голосу, она опустилась на колени и склонила голову. Она молилась за здоровье и благополучие ребенка, за то, чтобы вновь найти способ радоваться жизни и наконец, несмело и трепетно, — за то, чтобы встретить Реми.
Молитва не облегчила ей душу. Но, по крайней мере, она сумела выйти из своего чуланчика и не испортить настроение другим, а это было уже хорошо.
56
Боль наконец настигла Реми — и какая это была боль! Она усиливалась рывками, и через какое-то время он понял, что его несут. Каждый шаг вызывал очередной взрыв мучительных страданий. Реми то приходил в себя, то впадал в забытье, но боль не проходила. В памяти остались обрывки разговоров:
— Тяжелый какой этот ваш Реми!
— Осторожно, тут скользко!
Однажды они вместе с ним упали в ледяную воду. Реми ощутил такой жуткий холод, что подумал — ну, все, он уже на том свете. Но тут послышался чей-то незнакомый голос:
— Ну, теперь ему каюк уж точно! Он и так бы не выжил — с такой дыркой, а после этой купели… Какой смысл его тащить — только задерживаемся…
Донесся звук как от удара, сердитые голоса. Один из них, странно знакомый, проревел:
— Он тебя из тюряги вытащил! Доведи нас до этой лодки, а потом спасай свою шкуру как хочешь, но до того — горло перережу, если еще раз такое скажешь!
И опять темнота. И боль, какая боль! Реми молился, чтобы это быстрее кончилось. Там, на небесах, он наверняка встретит Солей, и эта мысль примиряла его со случившимся.
Но вот он вроде уже на лодке — качается что-то. Как это он сюда попал? Ах да, они бежали к лесу, по ним стреляли…
— Есть чем укрыть? Он так замерзнет до смерти! — Да это Жозеф, точно Жозеф. Хороший парень…
На него что-то накинули, но теплее не стало. Побыстрее бы… умереть…
— Как думаешь, еще есть надежда? Везет ему — без сознания…
"В сознании!" — хотел сказать Реми и не смог.
— Не знаю, — и этот голос знакомый.
Симон, Симон де Витр! — Сделаем все. Помоги-ка. Как бы солдаты нас здесь не накрыли.— Сюда не доберутся. По ночам они на воде как цыплята себя чувствуют. Мы теперь спасены. Скажи спасибо своему другу.
Больше Реми ничего не помнил. Опять — забытье, короткий миг сознания, боль, холод — и постоянное желание: быстрее бы конец…
Он не умер. Они привезли его на семейную заимку, стащили с него замерзшую одежду, уложили в постель. Обложили подушками, сунули под ноги горячие камни.
Вокруг него засуетились женщины.
— Чудо, что он еще жив, — сказала одна.
— Кровь остановилась от холода, а то бы истек, — объяснила другая.
— Он должен жить. У него жена особенная.
Это сказал Симон. Он наклонился к Реми, потрепал по плечу.
— Ну, я опять к своим. На этот раз этим меня не поймать. Через месяц-два вернусь. Чтобы на ногах был!
Акадийцам, сосланным в Бостон, запрещалось выходить за пределы города, даже в расположенный рядом Кембридж. Но ведь там Жак! Даниэль не могла ждать.
— Нельзя! — сказал ей Андре, когда она поведала ему о своем намерении пробраться туда. — Опасно. Ночная стража всех подряд хватает.
Она бросила на него негодующий взгляд:
— Я должна его увидеть! Хотя он там и с Гийомом, но по семье тоскует, как и я!
Хозяева уже спали — они сидели вдвоем в пустой кухне.
— Нет! — решительно сказал Андре. — Тебе нельзя. Пойду я. У меня есть пропуск, хозяин дал. Найду твоего брата, расскажу ему, что мы задумали. Только смотри, девочка! Твой взгляд тебя может выдать: ты совсем не похожа сейчас на покорную, тихую Марту!
Она задохнулась от обиды; грудь ее высоко поднялась, что не осталось незамеченным ее собеседником.
— Я не девочка! Не обращайся со мной так!
Он улыбнулся, поддразнивая:
— Девочка, девочка. Прехорошенькая притом. Вот подрастешь — в жены возьму. Если кюре отыщем, конечно.
После этого его заявления ей как-то уже расхотелось спорить. Она только сказала:
— Ну, пожалуйста, Андре.
— Нет, и не проси. Ты не говоришь по-английски, дороги не знаешь. Я-то в любом случае выпутаюсь, а вот тебя вытащить, если попадешься, потруднее будет. А пока что готовься! Надо еды поднакопить, такой, чтобы не испортилась в дороге. Запас придется обновлять, конечно, неизвестно, когда точно дернем, но надо быть наготове. Скажи миссис Монро, что у тебя ботинки совсем изорвались, пусть новые купит — в дорогу пригодятся. Плащ теплый нужно. — Он заразительно улыбнулся. — Тот, зеленый, хозяйкин, с бобровой подстежкой, как раз подойдет…
Андре обернулся за один вечер и ночь. Утром, когда она встретилась с ним взглядом — он только что вошел в кухню, — то сразу поняла: поход был удачным. Но им и словом не удалось перемолвиться.
— Марта! Чарльз и Винсентик ждут завтрака! Ты чем там занимаешься? Что за копуша!
— Несу, мэ-эм! — ответила Даниэль на ломаном английском и понеслась с подносом в столовую. Слава Богу, все уселись, она там не нужна, можно, наконец, поговорить с Андре. — Ну? — только и могла она вымолвить.