Были и небыли
Шрифт:
Они поднялись довольно высоко, когда Меченый впервые дал капитану передохнуть. Воздух здесь был реже и морознее; Олексин еще не приспособился к высоте; кровь часто била в виски, и кружилась голова. Опершись о палку, которой его снабдил Митко, капитан старался дышать глубже.
— Ты знаешь, каким путем он ходил в монастырь? — спросил Меченый.
— У Кирчо — свои тропы, — вздохнул Митко: сегодня ему было не до обычных шуток.
Ветер стал сникать, а тропа все круче забирала в горы. Митко старательно утаптывал снег, идти с каждым шагом делалось все труднее. Олексин, оступаясь и проваливаясь, упрямо шагал и шагал, хотя дышать было уже нечем. Меченый нагнал его.
— Посмотрите вперед: голая гора — вершина перевала.
— Надо обойти, — задыхаясь, сказал Олексин. — Можно ее обойти?
— Нужно, — вздохнул Стойчо. — Если расселины забило снегом…
— Рука! — вдруг крикнул Митко. — Рука у дерева!
Из снега торчала голая рука, примотанная к обледенелому суку. Из-под захлестнувшей ее ременной плети виднелся конверт. Митко уже торопливо разгребал снег.
— Это Кирчо, — задыхаясь, бормотал он. — Кирчо, командир.
Меченый попробовал вытащить из-под петли конверт, но ремень был затянут намертво. Стойчо достал нож, разрезал ремень, бережно развернул смерзшуюся бумагу.
— Да, это Кирчо. Читайте, Олексин.
Он отдал донесение капитану и стал помогать Митко разгребать снег. Гавриил хотел помочь, но Меченый сурово повторил:
— Читайте, капитан.
— «Курт Хиссар: два ряда окопов, семь каменных укрытий для стрелков, — читал Олексин. — Правее его — редут Картал. Турки охраняют перевал шестью таборами и сотней султанской гвардии. Расположение: Курт Хиссар — три табора, два орудия. Редут Картал — один табор, орудий нет. Резерв — в деревнях Текке и Карнари — два табора и гвардейцы султана. Командир Рафик-бей: служака из солдат. Смел, опытен, но не дальновиден, и в бою, как правило, решений не меняет. Схему обороны прилагаю, обходные тропы ищу. Здравко».
Олексин опустил письмо и впервые увидел окаменевшее тело Кирчо. Мертвые остекленевшие на морозе глаза смотрели в упор на капитана, изодранная окровавленная рубаха ярким пятном выделялась на чистом снегу, а нелепо и страшно заломленная, вывернутая в плечевом суставе левая рука указывала ввысь. На Волчью крепость турок Курт Хиссар.
Западный отряд, под командованием генерала Гурко на рассвете 13 декабря выступил в направлении на Софию. После неимоверно трудных десятидневных боев и маршей утром 25 декабря Кавказская казачья бригада первой вошла в Софию. В тот же день великий князь Николай Николаевич старший телеграфировал военному министру Милютину:
«…Войска от стоянки и работы на высоких Балканах и при походе через них остались в эту минуту — равно офицеры и нижние чины — без сапог уже давно, а теперь окончательно и без шаровар…»
Отряд Гурко первым проломил забаррикадированную льдами, морозами и снегом дверь Балканского хребта: очередь была за отрядом генерала Карцева.
В ночь на 23 декабря никто не спал на биваке у Княжевицких колиб. Артиллеристы разбирали два девятифунтовых орудия, предназначенных к подъему на вершины. Стволы орудий укладывались в долбленые дубовые лубки, а передки, лафеты, колеса и прочее — на салазки; И в лубки, и в салазки впрягали волов и буйволов: пробовали, подгоняли упряжь, приноравливались. К каждой такой волокуше отряжалось по шестьдесят человек болгар, пехотинцев и казаков: волы должны были лишь удерживать тяжесть на крутых обледенелых склонах — тащить приходилось людям.
Монахи Траянского монастыря и местные жители еще с вечера ушли торить дорогу: утаптывать снег, вырубать ледяные наплывы, убирать корни, камни и рухнувшие деревья. Казаки и пехотинцы получали патроны и сухарное довольствие на четверо суток; кругом трещали огромные костры, возле которых грелись русские и болгары, слышался смех, веселые голоса, гармонь.
Стрелковый батальон подполковника
Бородина готовился к походу с особой тщательностью. Стрелки выступали налегке, скорым маршем, без дорог и троп должны были подняться на последний кряж перед перевалом, чтобы упредить турок и не позволить им оборудовать там позиции. Стрелков вели проводники из четы Цеко Петкова одними им ведомыми путями. Сам воевода лично осмотрел солдат.— На каждые пять человек нужно иметь длинную веревку. Если кто сорвется, четверо вытащат.
Веревок в запасе не оказалось, но выручили казаки, отдав свои арканы. Ровно в четыре утра стрелки молча тронулись в путь. Вскоре кончилась протоптанная дорога, проводники, по пояс проваливаясь в снег, шли впереди, держа перед грудью посохи. За ними гуськом, в три цепочки ломили сквозь сугробы солдаты.
Через два часа двинулись основные силы первого эшелона. Крутизна была такова, что даже на проторенной и расчищенной дороге разделенные на двадцатки болгары, казаки и пехотинцы, протащив груженые лубки на два-три аршина, без сил падали на снег. За веревки, привязанные к волокушам, тут же хватались следующие двадцать, и все повторялось. Здесь каждый шаг стоил неимоверных усилий, каждый аршин брался с бою; несмотря на семнадцатиградусный мороз, люди работали в одних рубахах, и рубахи были насквозь мокры от пота.
Митко доставил разведку Отвиновского еще накануне. Силы и расположение турок стали известны; вечером следующего дня в Княжевицкие колибы прибыл генерал Карцов. Выслушав доклад подполковника Сосновского и соображения воеводы, сказал:
— Пока не найдете обходных путей, демонстрируйте. Фронтальной атакой противника из этого логова не выбьешь, только солдат погубим.
— Я должен вернуться в чету, генерал.
— После того, как ваш гайдук приведет сюда охрану, воевода. Я не могу отпустить вас без конвоя.
— Я дам охрану, — тихо сказал отец Макарий, доселе безмолвно перебиравший четки. — Дьякон Кирилл поведет пятнадцать иноков.
— Они умеют стрелять? — спросил Карцов.
Отец Макарий и Цеко Петков молча улыбнулись. Генерал заметил это и тоже улыбнулся.
— Простите, святой отец, я запамятовал, что в Болгарии любой монах умеет стрелять по туркам.
Цеко Петков и Митко в сопровождении вооруженных иноков Траянского монастыря вышли в ночь. Через несколько часов они добрались до овчарни — сложенного из плитняка четырехугольного загона без крыши. По плану Сосновского тут предполагалось открыть лазарет, и Петков оставил дьякона Кирилла с монахами, приказав соорудить навес и очаг. Перекусив и отдохнув, воевода и Митко продолжили путь и к утру достигли основной стоянки. Здесь были утепленные шалаши и землянки, где зимовала чета. В одной из землянок их встретили Олексин, Меченый и Отвиновский. У горящего очага молодая женщина готовила завтрак.
— Нашли обход? — первым делом спросил Петков.
Меченый хотел что-то сказать, но Отвиновский опередил его:
— Нашли. Для уточнения я снова отправил человека.
— Любчо, подай еду и ступай к себе, — сказал Меченый.
Любчо молча поставила на низенький столик жареное мясо, хлеб и вино и тут же вышла.
— Кого ты отправил к перевалу, Здравко? — спросил воевода, садясь к столу.
— Я обманул вас, воевода, — тихо сказал Отвиновский. — Три дня назад из разведки не вернулся Бранко. А сейчас турки перекрыли все дороги, и мы не смогли найти обходных путей.
— Ты думаешь, Бранко не выдержал пыток?
— Нет, — угрюмо ответил Меченый. — Просто турки почуяли неладное.
— Ешьте, — помолчав, сказал воевода. — Потом будем думать.
Завтракали в гнетущем молчании. Под конец Петков спросил отрывисто:
— Когда Любчо рожать?
— Месяца через четыре, — ответил Стойчо.
— Отправишь в Лом-Паланку. У меня не было сына, так пусть будет внук.
Закончив трапезу, воевода тяжело поднялся, молча взял чашу с вином. Все встали, опустив головы.