Булавин
Шрифт:
Как всегда, сильно волнуясь перед встречей с начальником Преображенского приказа, Алексей прибыл к жилищу князя, который жил на Москве по старым обычаям, как боярин еще допетровских времен. И это было не удивительно, так как Федор Юрьевич происходил из древнего рода князей Стародубских, службу свою начинал еще при царе Алексее Михайловиче, и был тем самым человеком, который мог войти в апартаменты Петра Первого в любое время дня и ночи без всякого доклада. Как ни посмотри, а влиятельная фигура, которая стоит над государственной системой и может позволить себе некоторые вольности. И одна из таких вольностей гласила, что никто, включая самого царя, не смеет въезжать на двор князя в своем передвижном средстве. По этой причине коляска царевича остановилась на улице.
Алексей
— Хух!
Царевич выдохнул и под пристальными взглядами четырех крепких парней, наверняка, гвардейцев из Преображенского полка, переодетых в холопскую одежду, прошел на двор. Князь находился здесь, стоял возле большой железной клетки и был занят тем, что пристально смотрел в глаза матерого бурого медведя. Зверь молчал, не ярился и на прутья не бросался. Нечто подобное царевич уже несколько раз видел, и поведением князя удивлен не был. Он молча остановился рядом и, не проронив ни единого словечка, простоял без движения несколько минут, до тех пор, пока Ромодановский не бросил своего занятия и не соизволил обратить на наследника престола свое внимание.
Князь и царевич обменялись приветствиями, и Федор Юрьевич, неожиданно тепло, обняв парня за плечо, повел его по двору и сказал:
— Пришло твое время Алешка. Беда к нам подкралась. Теперь многое от тебя будет зависеть, и ты должен сделать все, что я тебе скажу.
— Федор Юрьевич, я тебе никогда не перечил, — ответил Алексей. — И теперь не собираюсь. В чем дело?
— Петр Алексеевич в пух и прах разгромил проклятого супостата Карлушку Шведского, да так крепко его бил, что тот еле ноги унес.
— Ура! Виктория!
Радость царевича была неподдельной, но Ромодановский остановил его:
— Погоди радоваться Алешка. Батюшка твой в бою тяжкую рану получил и в лихорадке свалился. Сейчас в Смоленске его здоровьем лучшие доктора занимаются, и ничего точно пока не говорят, а по армии уже слух пошел, что он при смерти.
— Ой, беда… Что же теперь будет, Федор Юрьевич?
— Смута будет, Алешка, и ты должен быть крайне осторожен.
— Смута?
— Да. Через пару дней слухи о том, что царь плох, до московской черни доберутся. Москвичи поднимутся и начнут правду искать, а помимо простых горожан, к тебе начнут проявлять самое пристальное внимание иностранные дипломаты и наша знать. Ты по-прежнему наследник престола Российского, и многие захотят оказаться к тебе поближе, дабы что-то через это получить.
— Господи… — рассеянно прошептал царевич. — За что мне все это?
— Не распускайся! — князь слегка встряхнул Алексея за плечо. — Ты слышишь меня!?
— Слышу.
— Запоминай, что делать станешь. Находись в Коломенском дворце, никуда не выезжай и жди от меня вестей. Наверняка, когда чернь с духом соберется и бунт учинит, она первым делом к тебе пойдет. Выйдешь к бунтарям и пообещаешь им выслушать всех, кто готов придти к тебе с жалобой и просьбой. Но объяснишь, что всему свой черед и срок рассмотрения прошений назначишь через месяц, пусть готовятся. Понятно, что всех людей ты этим не успокоишь, но большую часть хотя бы на время отвлечешь. Вера в доброго царя в нашем народе крепко сидит, так что обещай всем справедливость, но потом.
— А дворяне и иноземцы?
— Это да, еще одна проблема. Они к тебе как вороны на поживу слетятся, станут давать советы, льстить, и обещать любую возможную помощь во всех твоих будущих начинаниях. Всех слушай, всем улыбайся, будь приветлив и гостеприимен, но немногословен, ибо за многие лишние слова можно с головой распрощаться.
— Понимаю, Федор Юрьевич. Однако может быть мне в монастырь на время уйти?
Царевич вопросительно посмотрел на князя, а тот еще раз встряхнул
его за плечо и почти прокричал:— Не сметь об этом думать! Государству наследник престола нужен, а не еще один монах-захребетник!
— Так что же это получается, если батюшка, не дай боже, умрет, то мне придется царем стать?
— А ты этого не знал? — голос Ромодановского звучал ехидно.
— Просто не задумывался над этим никогда.
— Врешь!
— Богом клянусь, всерьез никогда о престоле не помышлял. Батюшка, он же для меня вечен и незыблем, и если его не станет, то пропадем мы все.
— Не боись, Алешка. Бог даст, поправится Петр Алексеевич, а если нет, то продолжай следовать моим рекомендациям, и станешь неплохим царем. Пока ступай, и запомни, что я тебе сказал. Крепись духом и соберись. По монастырям не езди. Прямо от меня в Коломенское и из него ни ногой.
— Я понял.
Ромодановский отпустил плечо Алексея, и царевич отправился выполнять свои обязанности наследника престола и хорошего сына.
После этой встречи минуло двое суток, и началось то, о чем говорил начальник Преображенского приказа. Москва всколыхнулась от слухов. Черный и посадский люд собирался на улицах, и у всех на устах было только одно: «Царь умирает!». И никого не интересовала победа под Рудней, так как напрямую людей она не касалась, а вот тяжкая болезнь Петра Романова и его возможная скорая кончина, это да, всех и каждого, по всей Руси задевала. Слухи множились, преобразовывались и принимали самые нелепые формы, столица бурлила как кипящий котел, но до открытого бунта и актов неповиновения властям пока не доходило, все же это дело не одного дня.
А вот кто сразу показал всю свою гнилую суть, так это дворянство, духовенство и чиновничество. Царевич, к которому до сих пор никто всерьез не относился, вдруг, стал самой востребованной и популярной фигурой в столице. Только он выходил на двор Коломенского дворца, как тут же рядом два-три десятка человек пристраивалось, вроде как верные помощники и соратники.
Первыми, как водится, появились «кампанейцы», молодежь разгульного образа жизни из самых знатных семей, алкоголики, распутники, дармоеды и тунеядцы. Это было понятно, привычно и ожидаемо, но старые приятели быстро исчезли из его жизни. Молодых дворян вытеснили люди из верхушки российского государственного и военного аппарата: сенаторы, министры, полковники и генералы, а помимо них, тут как тут, и резиденты иностранных дворов появились.
Такое внимание к своей персоне очень смущало царевича, а улыбки и похвалы от тех, кто еще вчера смотрел на него как на вошь, вводили его в легкий ступор. И пришлось бы ему очень трудно в этой ситуации, но где-то неподалеку всегда находился, направляющий его на путь истинный, грозный князь Ромодановский. И чувствуя за своей спиной такую серьезную поддержку, Алексей Петрович не распускался, и в общении с чиновниками и военными был очень строг, деловит и сдержан.
«Осторожность и еще раз осторожность», — постоянно нашептывал ему Федор Юрьевич. Царевич понимал правильность княжеских слов, и потому, все дни, что Алексей находился в Коломенском дворце, он был немногословен, расточал грустные улыбки, и не бросался словами, которые потом можно было переврать и использовать против него. И надо сказать сразу, что провокации имели место быть, так как помимо соболезнований, мимоходом, царевичу задавались очень не простые вопросы.
Например, такой. «Ваше Высочество, а когда вы станете царем, то сразу вернете свою матушку в Москву или уже после того, как коронуетесь?»
Или другой. «Князь Меншиков, подлый холоп и ворюга, зарвался, и не считаете ли вы, что его пора приструнить?»
Что тут можно было сказать? Ничего. Оставалось только улыбаться, и посматривать на дьяка Мухортова, который всегда стоял рядом с Алексеем и запоминал особо говорливых представителей высшего света.
«Гады! Сволочи! — Глядя на расшитые богатыми узорами мундиры, золотые кресты на сутанах и раскормленные морды, думал Алексей. — Ничего, вот поправится здоровье батюшки, он вас всех в бараний рог скрутит. Дайте только срок».