Чтение онлайн

— Я заставил тебя плакать кровью, — проговорил он, растирая меж пальцев алую жидкость. — Это единственное, что они не смогли изменить. Теперь ты всегда будешь плакать кровью.

— Ты чудовище! Как ты мог? — пыталась закричать я, но с губ срывалось лишь беспомощное бормотание.

— Ты, блядь, даже не понимаешь, какая ты особенная, Даралис...

Массимилиано подался вперед, нежно поцеловал меня в губы, а затем выпрямился и сказал:

— Скоро сможешь говорить, сейчас твоя челюсть скреплена специальной проволокой, нужно, чтобы кости лица правильно срослись.

Он говорил спокойно, так, словно ничего страшного не произошло, словно это не он был тем, по чьей вине я лежала тут, немощная, не способная сказать и слова.

— Надо же, как сильно продвинулась медицина. Теперь понимаю, почему Донателла хочет стать гребаным врачом.

Массимилиано замолчал, а потом с легким движением подбросил монету и поймал ее. Я смотрела на его руки, цепкие и уверенные, и на золотую монету – когда-то должно быть ослепительно желтую, а сейчас тусклую, с мелкими царапинами и потертостями. Впервые я почувствовала к ней что-то, похожее на жалость.

Помню, как когда-то завидовала ей – хотела быть на ее месте, чтобы его пальцы касались меня, пусть даже случайно, мимолетно. Но сейчас глядя на это золото, понимаю, она в такой же ловушке, как и я. Сколько же времени она провела взаперти у человека, который ни за что не выпустит свою «драгоценность» из рук? Для этой монеты каждый день – пытка, эти пальцы измучили ее, стерли блеск и оставили множество царапин.

— Знаешь, я вообще считаю, что Леонард с Пенни не должны были жениться. Да и встречаться тоже, — сказала Нирвана, пока мы вместе смотрели «Теорию Большого Взрыва» по телевизору.

Смотреть что-либо с Нирваной было той еще пыткой – она не могла просто помолчать и насладиться просмотром. Ей всегда необходимо было высказать свое мнение, но я к этому уже привыкла.

В детстве я почти не смотрела телевизор, у нас его просто не было. Луан твердила, что от него «гниют мозги», и что мне будет куда полезнее погулять на свежем воздухе и разобраться в своих мыслях.

Раньше я смотрела телевизор только в гостях у друзей, но с тех пор, как оказалась в больничной койке, Нирвана решила, что самое время наверстать упущенное. Она поклялась, что мне понравится, выбрала этот сериал, и с тех пор мы смотрим его не переставая.

Больше всех мне полюбились Говард и Радж – их дружба всегда заставляла смеяться. И что-то внутри меня радовалось, глядя на то, как они дружат, ведут себя как полные идиоты, но никогда не осуждают за это друг друга. Мне хотелось такого же лучшего друга. И тогда я перевела взгляд на девушку, лежавшую рядом со мной на кровати.

Я разглядывала ее черты лица и большие очки на носу, пока она увлеченно смотрела в экран телевизора.

Сердце защемило от чувства привязанности. Нирвана была моим Говардом.

Я приоткрыла губы, из горла вырвался сдавленный хрип. Она мгновенно повернулась ко мне, ее взгляд наполнился тревогой.

— Что случилось? — спросила она с паникой в голосе. — Тебе больно? Позвать врачей? Боже, Массимилиано меня убьет. Сейчас я...

—

Ее глаза расширились от удивления, когда я, запинаясь, продолжила:

— Т-ты... м-моя... лучшая... п-п-подруга, — я совсем не узнавала свой голос.

Она вдруг расплылась в улыбке, ее глаза засветились теплом и радостью, щеки округлились от широкой улыбки.

— Ты тоже моя лучшая подруга... — сказала она, наклонившись и прижавшись своим лбом к моему.

Нирвана была со мной всё это время. Я до сих пор помню, как она плакала обо мне, разговаривала со мной, когда я была в коме. Немногие способны на это, и я никогда не забуду того, что она для меня сделала.

Она была больше, чем лучшая подруга – она была мне как сестра. Интересно, Луан испытывала то же самое к своим подругам? Если да, то теперь я понимаю, почему она была так близка с ними.

То, как теплело на душе, когда Нирвана была рядом. Как она понимала меня с полуслова, даже когда я не могла говорить. Это было чем-то особенным, что соединяет сердца, не нуждаясь в словах.

— И раз уж ты моя лучшая подруга, ты станешь первой после Сальваторе, кто узнает... — сказала она, откинув одеяло и сев на колени напротив меня. Я наблюдала, как она приподняла платье до груди:

— Я беременна, — сказала она с улыбкой, показывая маленький животик.

Но прежде, чем радость за нее успела наполнить меня, я заметила шрам на ее животе.

Узкий, белесый, он пролегал по коже, как напоминание о прошлом, которое невозможно забыть.

Я не смогла ничего произнести в ответ, лишь искренне улыбнулась ей.

Искренне и не совсем.

Ее улыбка говорила о счастье, но я помнила, через что ей пришлось пройти, и что с ней сделал Сальваторе.

Шрам напоминал о том, что случилось с маленькой Мэри, и я не могла понять, как она может радоваться, нося под сердцем еще одного его ребенка. Похоже, она догадалась, о чем я думаю, потому что опустила платье, прикрыв живот, и забралась обратно под одеяло.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — тихо сказала она, убавляя звук телевизора.

— Когда не сопротивляешься – легче, — ее голос дрогнул. — Легче, если принять их любовь. Или… одержимость, если быть честной. От Массимилиано не уйти, Даралис. Нет никакого спасения. Он... он любит тебя по-своему. И лучше... лучше позволить ему это.

В ее голосе слышалась нервозность, будто ей самой было нелегко говорить об этом.

— Наши сердца такие мягкие, Даралис. Они растягиваются. И мое сердце выделило место для Сальваторе. Я думала, что это невозможно, что я не смогу. Но когда оно растянулось, когда приняло его и его… любовь, жить стало проще.

Ее глаза затуманились, но Нирвана упорно не позволяла слезам пролиться.

— Твое сердце тоже сможет. Оно растянется, Даралис, просто перестань бороться, — ее голос стал тише, в ее взгляде читалось сочувствие. — Ты не победишь. Только не с Массимилиано. Он самый страшный из всех Эспозито. Позволь своему сердцу растянуться, Даралис. Это единственный способ… выжить.

Я редко оставалась одна – в палате всегда кто-то был. Если не Массимилиано, то Нирвана; если не ...