Бляж
Шрифт:
— Главное, ребята, перцем не стареть, — сказал Лелик. — А остальное… Пойдем в водичку, а то скоро вспыхнем.
После купания Седой продолжил.
— Вообще врачи, скажу, у нас коновалы. Лечится у них — труд напрасный. Нет у нас врачей. Выродились, как сурепка. Вот на том же Западе, вам пример. Тралили мы у Канады. Дело на палубе, рыба идет. И неожиданно рыбачок себе шкерочным ножом в брюхо: раз! раз! и еще раз! Все буквально охренели. Чушь на глазах творится. Понять ничего не можем, не сообразим, что он умом в ту степь поехал. И ничего, главное дело, за ним не наблюдали сомнительного — обычный такой парень. А этот обычный парень ножку перекинул — и за борт. Вода не май месяц, охолонул, завозился там, орёт. Кинули круг, который сразу потонул, кинули другой, шлюпку
— И что самурай этот?
— Да капитан заменжевал: а мало ли? что с дурака возьмешь? Еще корабль потопит. Да и куда его? В кубрике валяться? Домой не идем, рыбу скинем на плавбазу и снова тралить. На кой черт бездельник на судне? Связались с посольскими. И из Монреаля на самолете отправили. Потом приходил за барахлом, уже в порту — нормальный парень, с бабой. На вид — не скажешь. С чего?
— Загадка озера Титикака, — ответил Лелик. — У нас в общаге один аспирант, помнишь, Минь, чудика того? Начал с того, что из стенгазеты передовицу переписывал и по прокуратурам разносил: гляньте-ка, что делают! Купит «Правду», стоит в очереди в столовую и хохочет, как сумасшедший.
— Почему — «как»?
— Да уж, действительно. Потом стал с кирпичами в портфеле ходить. Семинары еще вел! Кандидат в кандидаты. Зачем кирпичи носишь, спрашиваем? «Руки тренирую, — отвечает, — как великий поэт Александр Пушкин». А у дураков, между тем, законодательно, всё в мышцу перекачивается. Силища дурная, не зря так говорят. Такой здоровенной силы в руках набрал — арматуру с палец узлом завязывал. Много видно умища-то в мозгах было. Кырла мырла. Естественно, уволили по-тихому. Он к докерам пристроился мешки тягать. Как раз по его пропорции.
— Конечно, свихнешься, — сказал Седой. — У нас заочник в команде был, я как-то его учебник глянул: божечка мой! формула на полторы страницы! Где ж человеком останешься? с чего?
— Однажды, я сам свидетель был. Приходит на его комнату телеграмма. По ошибке. Обычная телеграмма: приезжаю, встречайте. Фамилия не его, а комната его указана. Ошиблись. Перепутали что-то. Смотрит-смотрит, тянет-потянет — вытянуть не может. Потом говорит загадочно: «Это меня девчонки с третьего этажа подкалывают. Такие пройды! Хотя, слушай, нет. Я их почерк знаю. Тут почерк другой». А телеграмма-то! Напечатана!
— Шиза.
— Заучился, — поставил убедительный диагноз Седой.
— С ним уж там история, ой, шестой том Брокгауза и Эфрона. Из общаги не выгнать. Живет и всё. Да еще подженился, подобрал какую-то подзаборную. Она не дура, смекнула где своё взять, лежит у него барыней на пододеяльнике, а аспирант за подай-принеси. В ресторане для проститутки антрекоты заказывал! Она его манежила-манежила, до прелестей ажурных не допускала, но такому долго терпеть не закажешь, дорвался-таки, дура, и поимел сифон к полному своему удовольствию. Когда стало не интересно в интересном месте — проверился, больница ж дом родной, туда как на работу, — а про анализ-анамнез знакомому пожаловался, а тот возьми и скажи: «А ты поучи ее маненько, сучку». «Как?» «Выпиши по мордасам или валенком по бокам пройдись, чтоб следов не осталось». Тот назавтра узнает: ногу ей сломал! Поучил, едрить твою! Дебил, что возьмешь! Научи дурака, так сам за паровоза пойдешь. Блядюге гипс наложили, так он ее из больницы забрал и на обед с работы бегал блюда разогревать,
кормил с ложечки. И женился бы! Да сбежала. Заботы не вынесла.— Я тоже одну знал, — лениво сказал Минька. — Заворачивалку. Сидим с ней в кабаке. Заказ ждем. Она вилочку — раз — и в салфеточку. Положила. Потом рюмочку заворачивает. Аккуратненько. Ложку. Ножик. Зачем, спрашиваю? сразу не понял, что девяносто девять на фронте. А потом развернуть — и очень красиво, отвечает.
— Они, дуры, говорят, на факе сдвинутые.
— Нет уж, ресторации хватило.
— Митрофаныч, а как вы в морях спасались? Дуней Кулаковой?
— Да? как же, как по полгода? Засохнет отросток-то.
— А очень просто. Запад нам поможет. Резиновую Зину купили в магазине.
— Япона мать…
— Почти. Но тоже… Они ж делают для задохликов. На серьезную работу не рассчитано. На втором разу — по швам! Это живая: не мыло — не сотрется, а что с химчистки резиновой возьмешь!? Только в порту и отрываешься. Не забуду, стояли на ремонте в Уганде. Дед у нас, по полтиннику на пуп ложил. Обычная такса — двадцать пять гринов, но после бешеного простоя надо ж и утром, и вечером. Так вернулся, рассказывал, жена ему вилку к горлу: где хрусты, механик, где шуба? А на потребность, говорит, в Уганде истратил, я вам тоже не железный, я тоже живой человек. Так жена ему сентенцию: это в ваших угандах блядь — друг человека, а у нас жена — друг человека.
— Всю жизнь негритяночку хучу, — захохотал Минька. — У них такие вафлищи! Засосет враз полголовы. Шоколадочка ты моя!
— Хорошая у тебя мечта. Добрая такая.
— Неординарная, — одобрил Седой.
18
Не пожалев новые тапочки, Минька отправился с мамзелей по натоптанной тропе подальше от цивилизации, где под каждым под кустом уж готов…
А как всё началось? Сказал же Женька Лукашин — надо меньше пить.
Сидели на горе. Употребляли. Не хватило. И сумел же Минька уговорить Рисовальника, и сел же за руль трехколесной машины. Но оно ведь рулить надо, а не песни петь. Раскинулось у него море широко. И угораздило же. Лихо развернуться у магазина.
Кстати, девица — та самая. С санатория. Тутти-путти. Высмотрел, обладуй. На свою голову.
Плавный переход к доступу, по установленной процедуре проходил стадию ночного купания. В зависимости от категорий знакомства, купание могло начинаться с полного обнажения на берегу и полного завершения не доходя до берега. Вот и теперь Минька применил отработанный прием, предложив окунуться целомудренно, аки неяды.
На любезные лисонькины слова, мамзель противно просто сказала:
— Сними трусы, покажи пример.
— Так что: показать пример или трусы снять?
— Сочетай.
Когда Минька разделся и предстал во всем естестве, девица рассмеялась, неприлично показывая пальцем на минькин торчун и от приступа смеха еле выговорила:
— Я пожалуй, покурю, а ты освежись.
Она достала из сумочки пачку сигарет и, присев на валун, предназначенный Минькой совсем не для этого, щелкнула зажигалкой.
Задний ход Минька включить уже не мог, обреченно полез в воду и заплыв подальше, сделал крюк, осторожненько вылез на берег повыше, чтобы подкрасться к телке этаким вольным паном и произвести рокировку в короткую сторону.
Но Минька предполагал, а не располагал.
Когда он, спотыкаясь городскими ножками на острых камнях, добрался крадучись до места — то никого не обнаружил. Никого и ничего. Не то чтобы тапочек не обнаружил. Он вообще ни-че-го не обнаружил.
Минька прошелся по берегу, надеясь, что в темноте мог что-то перепутать, но вот он родничок, вот лежак-валун, который мы с таким трудом кантовали аж вчетвером для придания устойчивости и улежливости.
Не волнуйся, мама, я кручу динамо.
Потом Минька скажет, что слова, которые приходят на ум в таких монплезирных случаях, вполне могут сдвигать если и не горы, то пригорки точно. На минькины справедливые слова, природа проявила сочувствие и с обрыва роллингнулся приличный каменище. Мы потом его видели и засвидетельствовать, в случае чего, можем.