Чтение онлайн

– ...бена-мать-то!.. Свин-ня. Порсь детина... Помоги-да.

Она, дрожащими руками уцепившись за порожек парилки,

пыталась встать. Не получалось.

Василий понял, что «порсь детина» - это он; секунду помедлил и поставил бабку на ноги. Она попыталась распрямиться, ойкнула и заплакала:

– Зачем бил? Сивэлон... Лешак кага.

– Я тебя звал?! Ворона...
– кулак Василия, величиной со старушечью голову, лёг ей на плечо.
– Пока не уйду - сидеть и не цыцкать! Ферштеен?

Глаза старухи, мутные от слёз, в то же время смотрели

на Ваську с такой чистой и по-детски открытой обидой, что он убрал кулак не от отталкивающей его руки, а от этих глаз.

Где-то в глубине деревни натужено заныла бензопила. Время от времени долетал мужской голос. Что говорил - не разобрать, но по голосу понятно, что мужик по-деловому чем-то недоволен. Еле-еле слышно пробился в баньку запах отработанных газов бензина, смешался с духмяным запахом веников и берёзовой коры, которая лежала у каменки, готовая, видимо, к будущей бане.

Василий, конечно, сомневался. К старухе могут прийти соседи: нет дома - начнут искать и придут в баню. Он начал злиться заново, ходил взад-вперёд - тусовался по баньке.

– Ну, какого... тебя носит по баням? Падло. Удавлю щас, как курицу.

– Но и мёд...

– Чё?

– Пу-ускай... йой. Дурак.

– Ёйкаешь... Ты бы по-русски что-нибудь. Умная.

– Бежал куда-но? Кытчэ-н? йэзсьыс пышьян? Зверэ пыран, Этнад колян да.
– Куда от людей убежишь? Зверем станешь, один с собой останешься.

– Затарахтела!..

Час спустя, собирая лоб в гармошку морщин и приглаживая чёрную поросль на шишковатой голове, Василий решился -пусть бабка идёт. Была-не была. Тем более она ненароком, через пень-колоду, сказала, что дед у неё такой же верзила был, как Василий. «Значит, и одежда может быть», - смекнул Ломоть.

Старуха собирала вещи недолго. «Не пожалела, старая», -искренне удивился беглец, но тут же подозрение выплеснулось злостью:

– Ты телефон на хате имеешь?
– зыркнул на старуху Василий.

– Ог-ог...
– она махнула рукой.
– Ме ог висьтав. Ин пов. Сы ыджа, а нач ыж кодь - ачыд асьт? полан. Кытче сэмын дзеб-сян?
– Я не продам. Не бойся. Такой здоровый, а как баран -сам себя боишься. Только куда от себя спрячешься?

На улице затихла пила, лаяли собаки. Где-то там, в центре деревни, трещали доски: то ли отдирали их от чего-то, то ли перебрасывали с места на место.

Василий взглянул на свой тощий узел у печи. Здорово его обманул шофёр с той гладенькой экспедиторшей: только сверху было несколько банок консервов и две палки колбасы. Всё остальное, снизу - пачковый суп и кисель. Колбасу он, конечно, сжевал быстро - до тошнотиков. Консервов осталась пара банок.

– Слышь, старая? Ты того... не серчай... гм-да, - и удивлялся себе, и презирал себя одновременно.
– Короче, пожрать бы с собой чего-нибудь.

Старуха кивнула и вышла. Ломоть забросил за ней щеколду и сел у окошка, вглядываясь через мутные стёкла в дом, но старуха... исчезла. Она даже не подошла к дому. «Курва!
– заметался по бане Василий.
– Курва!» В который уж раз за четверо с половиной

суток загнал патрон в патронник, поставил на автоматическую стрельбу предохранитель... «Ну, Лом, ты и дура-ак!!! Нужно было тогда, чуть свет уходить... А ты держал эту...»

Но на улице, казалось, ничего особенного не происходило. Выскочит с автоматом - кто посягнёт на него? Мужики с ружьями? Вряд ли. Хотя тоже могут зацепить пулей...

Василий тихо-тихо вышел в предбанник. Выглянул в выбитый сучок на углу дощатой стены и всё понял: за изгородью и углом амбара крутнулась на повороте овчарка.

.. .Через сорок минут Василий добил эту овчарку выстрелом, разорвавшим ей шейные позвонки.

Ему, почти не отвечая выстрелами на пальбу, несколько раз предлагали выйти и сдаться. Дважды говорили, что предупреждение последнее.

– Сожжём, Балабаев!

– Это не я, жиган, не я...
– кричала ему бабка, но Василий и сам понял, что вынюхали его овчарки, как, впрочем, понял и другое - никто его поджигать не будет. «Не имеют права!» - в этом Василий был спокоен. Теперь, конечно, было понятно, почему умолкла пила и лаяли собаки. Но что поделаешь: если бы Бог дал сначала ума, а потом жизнь... Мир был бы другим.

– Осуждённый Балабаев! Перестаньте заниматься ...ней. Закидаем гранатами. Имею право!
– самому себе не веря, кричал светловолосый капитан за углом амбара.

«Молодой ещё», - отметил про себя Лом, поймав капитана на секунду в прорезь прицела.
– Как и я». Почему-то именно это - «как и я» - помешало ему выстрелить, и он крикнул:

– Дайте пятнадцать минут подумать!

Деревня глазела на происходящее издалека. Детей попрятали в голбцы; кто посмелее - смотрел прямо из окон; кто боялся, но любопытство подхлёстывало - выглядывал в щели сараев, даже с бревенчатых крепких чердаков. Меж собой судили да рядили - бабка-то какова! Сиволона прятала!

А старушка металась, не пугаясь ничего, между солдатами в овраге и амбаром, где был офицер и с ним ещё солдаты.

– Мый-нин тиянкод лоома? Мый-эн т каранныд?
– Что с вами случилось? Что же вы делаете?

Задыхались от лая собаки. А она одна в этом тихом и светлом утре, неожиданно лопнувшем под грохотом пальбы и запахами горячего металла и горького жжёного пороха, металась как над каким-то вселенским горем: что же вы, люди, делаете? Мый-н тсянкод лоома?

Балабанов дунул в ствол. «Хорошая ты штучка... свобода. Только у тебя, сука, тоже свои затворы, предохранители и собачки...»

Через пятнадцать минут в баньке раздался выстрел.

В солнечный дверной проём, не пугаясь густого запаха пороха, на сизый клубок мозга в луже крови зажужжали голодные весенние мухи. Они, сволочи, и на мозг летят, как на дерьмо...

За углом баньки, обблевавшись, утирал непонятные слёзы молодой солдатик. Двое хоронили овчарку. Под ногами звенели гильзы.

«Мый нин ^янкод лоома?!» - голосила сумасшедшая старуха.

1989 год