BLOGS
Шрифт:
«Отец Иона похож на Аввакума, каким его рисуют иногда в книгах или на картинках», - подумал я. Действительно, он говорил и смотрел как-то истово, молился истово, а каждое слово из его уст я ощущал физически, как глоток пищи, проваливающийся через сознание в сердце. Как печать или, вернее, как крестик миропомазания во время соборования. Слово летело в меня, печатало... А я слушал и слушал, боясь прервать монаха, боясь громким вздохом сбить ритм его речи. Я уже ничего не записывал и привожу фрагменты его монолога по памяти.
– Меня в партию однажды пригласили. А мать сказала: «Уйдёшь, прокляну! Лучше пусть не будет у меня сына. Отрекусь!» Я дивился тогда. Думаю: как же так, мама? Как ты можешь отречься от меня? Мы с матушкой, как одна душа, жили... А матери виднее было. Смерти нет. Душа, если спасётся, наследует
– Он перекрестился.
– Так вот, в те-е-е времена, в те страшные времена, когда КГБ, политотделы и всякие другие «разведчики» следили за нами-то, рядовыми и сержантами, тогда, в те времена, наш командир полка, - и иеромонах с горящими глазами поднимает вверх руку с двумя перстами, - был верующим человеком! Православным! Нашёл он нас нескольких - трёх или четырёх человек, и, бывало, молились вместе! Господи! Чудо-то какое!
– В такой должности он наверняка был коммунистом, - говорю я о.Ионе.
– Не знаю, не спрашивал. Моё какое дело? Господь знает, где своих людей расставить, Ему виднее. И мне знающие люди говорили, да я и сам убедился, - Его люди, по Его промыслу везде стоят: и в КГБ, и в Центральном Комитете стояли, и в прокуратурах... Всякая власть от Бога, но многие люди власти не от Него. Придёт Страшный Суд, и будут люди, что избраны Богом, стоящие сейчас среди тьмы у горнила власти, будут они ещё и нас судить! И заступаться за нас перед Господом, и отворачиваться от нас. Вот какие люди есть у власти...
О.Иона крестится, гремит ключами, целует иконы и ведёт нас к выходу. С печалью и испугом оборачивается на образа:
– Прости, Господи, наболтал тут лишнего... Прости, Господи, да не во вред сказанное будет.
Иеромонах ещё наверху, у престола святой великомученицы Варвары, а потом в коридорах и на лестнице, с перерывами рассказывал нам историю пострижения сына сербского царя. Было это в самом начале биографии самого монастыря Старый Руссик.
Прискакали как-то под вечер к стенам храма два всадника: один молодой совсем, второй - слуга - постарше немного. Молодой человек представился сначала просто - Руссик. А чуть попозже (видно, после беседы со слугой-товарищем) признался, что вечером или к ночи за ним может прискакать погоня. Признался и в том, что он не просто отрок, а сын царя, что хочет уйти от отцовского беззакония и вообще от власти.
Монахи насторожились. Игумен задумался. Башню и ворота заперли. И тут, в сумерках, появился отряд воинов. Они были уставшими, а потому, наверное, в меру ретивыми - расположились вокруг монастыря и стали ждать утра.
А игумен возьми да и спусти им на верёвках бочку вина: дескать, пейте, люди добрые, но до утра я вас в монастырь всё равно не пущу. Ну, и на том спасибо. Перепились добры молодцы и спят вповалку.
Когда же утром встало солнышко, выглянул в окошко молодой монах и крикнул воинам: «Братья! Вы за Руссиком приехали, но я уже не Руссик. Я - инок Савва!» - и бросил им в окошко прядь своих волос от пострижения.
Так был пострижен в монахи Савва Сербский - святой святитель сербов, человек, с именем которого связано движение православия на Запад. Человек, с именем которого и сегодня сражаются сербы в Боснии и Герцеговине против наступления ислама и хорватского псевдокатолицизма, смешанного с шальной политикой, грязными деньгами и сомнительным «миротворчеством» ООН.
...Мы ходили по коридорам и лестницам. Иеромонах рассказывал об иноке Савве: рассказывал так просто, истово и вдохновенно, что не исчезало ощущение: вот сейчас он нас с Саввой познакомит... Вот Савва вышел куда-то, но, может, мы его встретим на улице... Вот в одно из этих окошек он крикнул тогда, тысячу лет назад: «Я уже не Руссик!» Да, Боже, была ли эта тысяча?! Мы же сами придумали деление времени на часах и календарях. Времени нет - есть Вечность. Савва действительно где-то здесь, ходит вместе с нами, просто мы не видим его из мер нашей плотской жизни.
Отрицание привычного времени я наблюдал и ощущал на каждом шагу: и в монастыре св.Пантелеймона, и на Старом Руссике, и в Карее. Есть грех и есть борьба с ним. Есть человек
Ветхого Завета и есть рождение Новозаветных Людей. Какие здесь могут быть минуты или часы? Они здесь, как лепестки, собраны в бутон Сосредоточенного Цветка, в огонь единой Лампады Афона пред лицом Божьим. Под покровом Богоматери (от стуж мирских, от ветров ересей) горит эта Лампада Афона, ждёт Утра Христова Цветок. Раскроется Он, распрямятся тогда те минуты и часы, и встанут мёртвые, а грешники в то Утро не будут узнавать друг друга...Когда о.Иона рассказывал нам о «новом» храме Старого Руссика и говорил о гордыне молодёжи, не слушавшей стариков, тогда я не сразу понял, что молодёжь... уже умерла. Речь шла о тех молодых монахах, которые не послушались стариков - не дали старцы благословения на строительство нового храма (было это в начале века).
– Мы ж пока молоды, как думаем: а, что там старики понимают! Их время, дескать, уже ушло. Так и братия в начале века -решила строиться наперекор старикам. Ещё бы, здесь до революции стали появляться люди с большими деньгами. Всем же хочется душу спасти, а на то нет разумения, что спасать надо не ретивостью, но смирением, не гордынею, но умностью сердечной, молитвою, - рассказывает о.Иона.
– Старикам, видать, открыто было, что времена идут смутные, что это строительство - труды одни. Не дали они благословения. И что же? Храм вот отгрохали. Красивый, правда? А службы идут раз в год. Служить некому. В 1991 году совершили литургию, а до этого 45 лет службы в нём вообще не было. Вот те и на! Здесь ведь всё на месте - заходи и служи. А вот как получается...
– он крестится и шепчет.
– В монастыре вы видели чудотворную икону святого. Целителя Пантелеймона. Помните?
– риторически спрашивает о.Иона.
– А вы знаете, что она здесь была? Да. Она была здесь. Когда собрались строить новый монастырь, тогда старые монахи тоже говорили: «Не стройте у моря. Стройте здесь, в горах, подальше от любопытных глаз». Давно это было. (В 1770-х годах - авт.) И тогда ведь молодёжь слушала и не слушалась. Взялись и построили у моря. Нарекли Свято-Пантелеймоновым. Икону перенесли из Руссика... А она три раза сама от них уходила. Было такое чудо. Сначала монахи думали, что кто-то из ревности её унёс обратно. А потом дважды запирали её и сторожей сажали. Утром идут на службу, а её нет! Она в Руссике. И уж только тогда, когда всем монастырём всенощную отстояли да каялись, да просили Пантелеймона остаться, только тогда икона осталась навсегда...
За этой историей мне вспомнились слова иеромонаха Филарета из монастыря св.Пантелеймона: «Христос уже судить придёт, а молодёжь и люди вообще будут пререкаться ещё. Так ведь и тогда народ будет спрашивать: почему? А воспрошения уж и смысла иметь не будут!.. »
Пытаясь постичь, что же происходит и что действует в мире, люди спешат обозначить не суть, а фрагменты сути, отражение явлений, следы опровержений мирской заданности. Это от маловерия, и маловерие от этого.
Думаю, что нашлись бы чудаки, которые, побывав на Афоне, объяснили афонские чудеса гравитацией и антигравитацией, полтергейстом и гипнозом, экстрасенсорикой или ещё какой-нибудь чепухой. Почему это чепуха? Потому что есть слова и... нет смысла за ними. Нет постижения сути этих слов -«полтергейст», «гравитация»... Есть бесконечная путаница и самоослепление шелухой беззаконного гордяческого внедрения в тайну. Внедрения без труда. Без духовного бдения, без стяжания Духа Святого, который выше и чище любых энергий, любых факиров и любых плотностей, с которыми сталкиваются экстрасенсы.
От Старого Руссика до Кареи уже совсем близко. Здесь дорога под гору. За одним из поворотов сразу открываются Андреевский скит и вся Карея. Далеко виден монастырь Вато-пед.
О.Иаков стучит по крыше кабины: дескать, остановись! Это он для Валеры делает остановку, зная, что тот сейчас будет снимать на видео (что Валера и стал делать). В это время мы с двумя послушниками потрясли айву у дороги, поели и даже немного с собой взяли.
В Карее, покрутившись по узким улочкам, мы с первого раза так и не смогли подъехать к русскому представительству - то встречные машины мешали, то шофёр, о чем-то поговорив с греками, дал задний ход и остановился на большой брусчатой площади. (Асфальта на Афоне я не видел, но зацементированные пространства есть: видимо, по суше завезти горячий асфальт невозможно, а своего заводика нет.)