Блаженны алчущие
Шрифт:
За спиной скрипнула дверь. Но слуг он уже прогнал, а для Ренэ рано… И Ренэ не носила обувь с металлическими шпорами, звеневшими сейчас по паркету…
Во рту сразу пересохло, руки похолодели. Пусть это будет Филип, или даже отец…
— Привет, племянничек. Скучаешь?
— Что вам надо? — спросил он, хотя и так прекрасно знал — ничего хорошего.
Оскар приближался ленивой походкой, без сомнения, упиваясь его страхом.
— Плохим был бы я дядюшкой, если бы не закончил урок, который прервала та наглая сучка, — Он был одет в темную кожу и серую шерсть — угрюмые цвета для угрюмого человека — и только плащ имел цвет запекшейся крови. — Даже баба храбрее тебя. Позор!
Отступать особо некуда — да от
— Не напомнишь, на чем мы остановились?
Оскар подошел уже совсем близко — и от него, как обычно, несло конюшней. Взгляд дяди, холодный, как прошлогодний труп, скользил по нему, изучая, выбирая, куда бить.
Бэзил болезненно ощущал незащищенность живота, тонких пальцев, что так легко могли превратиться в инструмент, на котором сыграют симфонию боли. Он весь стал сейчас, как натянутая струна — каждый мускул дрожал от напряжения, которого стоило стоять перед дядей прямо, не опуская головы.
— Оставьте меня в покое, — Что за жалкий писк срывался с его губ!
— На самом деле, я пришел кое-что тебе предложить.
Бэзил перевел дух, хотя экзекуция лишь ненадолго откладывалась.
— Пол Валенна отправляется возглавить военную кампанию на Юго-Западе. Я присоединюсь к нему, если ты поедешь со мной.
Он что, окончательно чокнулся?
— Я не пошлю тебя в бой, не бойся, ты ведь ни на что не годен. Когда-то хотел, но тогда я еще думал, что ты можешь стать мужчиной. Теперь остались лишь полусгнившие останки надежды сделать из тебя его подобие. Тебе не придется драться, но ты будешь спать в палатке, есть походную пищу, проводить дни верхом, на свежем ветру, который сдует с тебя эту цветочную дрянь и спутает твои чертовы локоны — да что там, ты сам захочешь их обрезать, когда в них заползают вши. Быть может, однажды ты даже почувствуешь зов битвы… единственную музыку, которую стоит слушать.
Смешно было слушать Оскара Картмора, ударившегося в поэзию. Он и впрямь влюблен в войну, раз распевает ей дифирамбы, словно какой-то красотке. За дурака он его принимает, что ли? Слава Богам, Бэзил никогда не видел театр военных действий своими глазами, зато слушать рассказы тех, кто выступал на его сцене, иногда приходилось.
— Да уж, махать мечом по колено в грязи было бы достойным применением талантам образованного человека с тонким вкусом. Сожительствовать со вшами предоставляю вам, дядя. И не будем забывать про клопов, они вам сродни — существуют лишь для того, чтобы пускать кровь и мешать людям жить. — Ему так понравилось это сравнение, что он даже улыбнулся, на миг забыв о страхе.
— Вспомнил! — Ухмыльнувшись в ответ, Оскар хлестнул его по лицу.
Щеку закололо, глаза заслезились… Главное, чтобы лицо не опухло к приходу Ренэ, подумал Бэзил, привычно отшатываясь и втягивая голову в плечи.
— Я хотел дать тебе последний шанс, племянник, доказать, что ты один из нас и достоин носить имя Картморов, что ты — мужчина. Но вижу — зря. Не то, чтобы я сомневался, зато теперь моя совесть чиста.
Ровный тон дяди пугал сам по себе, а тут, вдобавок, в его руке появился кинжал. Треугольное темное лезвие, сужающееся к концу до единой сверкающей точки…
Боги, зачем ему оружие? Чтобы причинять боль, дяде всегда хватало его железных пальцев.
Бэзил пятился, пока было куда. Наконец, спина уперлась в стену, остававшуюся безжалостно твердой, как он ни пытался сквозь нее провалиться. — Я не хочу быть мужчиной, если это значит быть в чем-то похожим на вас! И принадлежать к вашей мерзкой семейке тоже не хочу. С меня хватит имени моей матери. Просто отстаньте от меня!
— Э, нет, Бэзил, так не выйдет. Ты — заноза, нарыв на заднице. Догадываешься, что делают с нарывами?
Лезвие
приближалось, лишая способности двигаться, думать, заворожив его, как завораживают кролика немигающие глаза удава. Он, конечно, выпил жизнь многих, этот кинжал, и держала его при этом та же самая рука. Словно во сне, Бэзил наблюдал, как острие скользнуло под подбородок, почувствовал ледяной ожог металла под горлом.— Знаешь, чем хорошо сражение? Оно убивает скуку. О, между стычками иногда скучаешь адски, врать не буду. Но когда доходит до рукопашной… Сладость жизни осознаешь по-настоящему лишь тогда, когда она оказывается на кончике меча. Цвета ярче, звуки четче, каждому глотку воздуха — нет цены. Даже тот, кто готов был слить свою жизнь в помойную яму, будет драться, как зверь, когда ее попробуют отнять насильно. Ну что, чувствуешь? Сердце бьется быстрее, да? Каждый миг на счету. Или тебе еще скучно?! — прорычал Оскар, нажав чуть сильнее.
Бэзила ахнул от удивления и ужаса. — Перестань!
Что-то влажное ползло по шее вниз. Он не посмеет, шептал рассудок. Просто пугает, как всегда. Он сумасшедший и способен на все! кричал страх.
— Раз уж мы не едем с Полом, хочу, чтобы ты прочувствовал ее сейчас, близость смерти и сладость жизни.
Острие скользнуло по подбородку, выше. Бэзил зажмурился.
— Открой рот, — велел Оскар.
У него не оставалось сил. Пожалуйста, хватит. Он не мог сказать это вслух, ведь тогда кинжал окажется у него в глотке. Но когда лезвие больно надавило на губы, пришлось разжать их все равно.
— Ну что, быть может, ты жалеешь сейчас, что не умеешь махать мечом? Пойми, жалкая мокрица, тут ты не в меньшей опасности, чем на поле боя, а то и в большей. Хочу, чтобы ты знал это.
Рот заполнило лезвие. Бэзил давился им, изо всех сил сдерживая рвоту — нельзя было шевелить головой. Только осознание этого удерживало его от обморока.
— Чувствуешь вкус стали?
Он чувствовал, горький привкус металла и соленость крови, капавшей на язык с неба. Привстал на цыпочки, отчаянно пытаясь уменьшить давление, царапая ногтями стену, чтобы удержаться. Оскару достаточно нажать разок — и все, конец.
Он умоляюще взглянул на дядю, но черные глаза напротив были безжалостны.
— Знаешь, что будет, если я нажму слишком сильно? Ничего. Все вздохнут с облегчением, никто не заплачет. Ну, разве что твоя тетка, хотя эта даже на похоронах сестры стояла с сухими глазами. Может, брат немного пожурит меня, а может, и нет, потому что он тоже знает, ты — проблема, которую рано или поздно придется решить.
Бэзил протестующе замычал.
— Конечно, проблема. Ведь ты — старший сын, а значит, по закону тебе должна будет отойти большая часть наследства, земли Картморов должны стать твоими. А кто-то может сказать, что и власть над страной должна перейти к тебе, как обычно бывало. Сам по себе ты слишком слаб и ничтожен, чтобы стать соперником Филипу, но другие люди могут взять тебя в оборот, чтобы создать ему проблемы. А ты знаешь, как мой брат любит, когда что-то грозит интересам его любимчика…
По венам разливался холод. Подобные мысли приходили в голову, но теперь они обрели осязаемость и твердость стали. Если отец и впрямь так считает…
— Вот о чем я бы поразмыслил на твоем месте. И боялся. А пока смакуй каждый момент, Бэзил, пей сладкие вина и наряжайся, как в последний раз. В тот день, когда брат наконец отдаст мне приказ, я зарежу тебя с таким же удовольствием, с каким прирезал этого твоего дружка. Как его там звали, лорд Росли?
Ватная тишина — только звон в ушах, звон мира, разлетевшегося вдребезги. Между подозрениями и уверенностью разница оказалась так же велика, как между тенью кинжала на стене и ударом убийцы.