Битва во времени
Шрифт:
Но… Джантар, вспомнив одно из видений, бывших накануне в полусне, понял, что будет за «осмотр»! А он надеялся, что уж это — просто сон, реально так с особо одарёнными поступать не станут!.. Потому что видел он: как явно не более двадцати человек (то есть далеко не все из оставшихся) прямо там же в казарме снимали всю одежду; голыми следовали под конвоем солдат и санитаров по ночному двору в дальнюю пристройку; где все вместе, намылившись густой пеной, стояли под душем; а затем в другой, уже ярко освещённой комнате, какие-то люди (судя по одежде, врачи) внимательно осматривали их со всех сторон, задавая какие-то вопросы; и так и не дав одеться, запирали там на ключ… Но и то было не самым худшим: затем… кому-то ещё должны были дать якобы контрастное средство для просветной съёмки организма, что на самом деле окажется слабительным, а туалета в той дальней пристройке не будет! Да, забыли, на что способны взрослые… Джантар сразу поспешил поделиться этим с остальными (из них, девятерых — рассказывать всем был риск даже здесь, среди одарённых), и они полночи проговорили о том, можно ли всё же изменить судьбу, если знаешь заранее — но по крайней мере в тот раз изменить не удалось: вскоре их всех, и ещё четверых (трое и были теми попутчиками в вагоне) тихо, чтобы не разбудить остальных, подняли санитары — и, потребовав раздеться, повели, объясняя, что у всех тринадцати предположительно выявлены признаки заражения паразитическими червями. (И надо признать, никто даже не задал себе вопроса: где, какие анализы дали повод для подозрений — все думали лишь, как остаться вместе! Ведь и тут отбор делился на «мужской» и «женский», и Фиар приходилось, выдавая себя за мальчика, говорить о себе в мужском роде! Что, правда, непонятным образом — или снова не без содействия неких тайных сил — сошло незамеченным на первом осмотре, но никто не ждал второго…)
Впрочем, Джантару в видении открылись ещё не все подробности… Хотя им было сказано, что мыться будут в полумраке, неожиданно вспыхнул свет (хорошо хоть, не слишком яркий для Талира) — и двое из тех четверых с воплем заметались в поисках укрытия, хотя никто не нападал, а… уже потом другие двое бросились на тех, и ворвавшиеся санитары стали их разнимать; после чего всех и повели в ту соседнюю комнату, где тоже не обошлось лишь внешним осмотром.
…И так, без одежды, их и увезли на следующее утро (пообещав лишь: и одежда, и постель Ратоны будут ждать их на месте прибытия) — и долго везли под конвоем в старом потрёпанном автобусе через весь Риэлант, а затем — горными серпантинами, где вскоре они вовсе потеряли чувство направления. Хотя в общем ехали как будто назад в сторону Тисаюма, но — всё через дикие места, где лес подступал прямо к дороге, и почти постоянно слышался стук и скрежет веток по крыше и даже окнам автобуса. И не раз и не два закрадывалась тревога: куда везут, почему такой дорогой, и без одежды, словно это было гарантией от возможного бегства?..
…Наконец автобус остановился недалеко от ограждённого глухой стеной участка террасы на горном склоне — куда от шоссе шла вверх едва заметная в лесной чаще тропинка. Она вела к массивным воротам в стене, к которой с внутренней стороны была пристроена проходная. За стеной оказалось двухэтажное здание — также пристроенное прямо к противооползневой стенке с дальней стороны не очень широкого асфальтированного двора, а по бокам — небольшая постройка прямо под огромным металлическим баком на ферме трёхэтажной высоты, и массивная бетонная опора непонятно из-под чего с оборванными прутьями арматуры. К стене изнутри двора было пристроено ещё помещение для охраны, а в углах — две сторожевые вышки той же высоты, что и бак… В здании — на втором этаже, куда их повели сразу, оказались общая спальня, учебный класс, и ещё какие-то пустые запертые комнаты; а на первом — комната учителей, библиотека, медпункт, кухня вместе со столовой, кладовая, и какие-то помещения, видеть которые и знать, что там находится, им не полагалось; да к тому же внизу — был ещё поддал с каким-то складом. А вот ванная и туалет оказались в постройке под баком — хотя вода подавалась не из него… Но всё это он узнал потом — сперва же на лестнице их (прямо как были, без одежды) встретил Гинд Янар, тут же объявив, что назначен директором интерната, где, кроме них, других учеников не будет, а с учителями их познакомят, и занятия начнутся — уже завтра, когда будет доставлена и одежда. Причину казуса с одеждой он не вполне понимал сам — хотя скрытый смысл наверняка был… Тем более — потом, прямо перед первым уроком, им вернули лишь плавки или набедренные повязки, объяснив, что рубашки будут выдавать лишь для выхода наружу (возможного, кстати, с разрешения взрослых и под охраной), а больше никакой одежды им здесь вовсе не полагается. Хотя это никого не смутило (но тоже неясно, что за смысл вложил кто-то из взрослых в такое распоряжение)… И что ещё странно: у всей охраны, большинства учителей, и даже вспомогательного персонала — Герм и Фиар почти сразу стали замечать странные патологии ауры, связанные с тазовой областью тела, органами выделения и размножения! Видно, таких подбирали специально — но об этом не рискнули заговорить даже с Гинд Янаром. Вдруг он сам не знал этого, и не должен был знать…
…Впрочем, первые дни — как казалось, были полны и новых надежд. И пусть несколько смущало, что остальные учителя, кроме Гинд Янара, оказались лоруанцами, и занятия велись большей частью на лоруанском языке, пока лишь по обычным школьным предметам; а самих учителей смущал вид и поведение учеников (хотя парты в классе оказались такой конструкции, что в них надо было входить боком, не то что всякий раз вставать, отвечая на вопрос учителя) — всё это будто перекрывалось мыслью: они признаны одарёнными, они — чья-то тайная надежда в самых верхах власти! Надежда кого-то, чьи интересы и цели уже, видимо, совпадали с их собственными — и кого не хотелось подвести…
…Нo — лишь первые дни… И со временем, увы, всё очевиднее становилось: сколь похоже на… обычную школу!.. Зубрёжка, мелочное оформление заданий — пожирали целые вечера, некогда было поговорить, подумать о чём-то; и даже книги для самостоятельного чтения порой брали в библиотеке, лишь заручившись письменным согласием самого Гинд Янара — но и то нужная литература не всегда была там в наличии, или не могла быть доставлена извне без решения ещё более высокого начальства. Вскоре недостаток новой, свежей информации стал ощущаться весьма остро — и это на фоне нагромождения искусственных, произвольно навязанных заданий… Практически ничего сверх общеизвестного не удавалось найти в библиотеке интерната об эволюции обезьяньих предков их человечества, истории расселения по планете народов и рас, слабо и туманно были отражены в имеющейся литературе развития и смена форм общества, особенности психологии людей разных эпох и народов: то, как им виделся смысл их существования, как объясняли происхождение неравенства и угнетения одних людей другими — а тут ещё Джантару, как будущему историку, пришлось готовить подробные доклады о тех же дмугильских войнах по единственно доступным источникам: учебникам, что кишели обилием подробностей, в мелькании которых терялась суть событий; Герму и Фиар — так и не выдали ни литературу по физиологии человека, ни даже анатомический атлас, зато, как будущим биологам, поручили наблюдение за пресноводными актиниями из горных ручьёв; а Итагаро, при всём его интересе к информационным технологиям — не допустили к компьютеру, заставив строить целую установку с проточной водой для содержания тех же актиний… Едва ли не скандал вызвали просьбы Итагаро, Донота и Талира выдать литературу по физике — она, оказывается, вовсе не была предусмотрена, ведь на втором этапе они физику не сдавал(и бесполезно было объяснять: сейчас их интересовали экстрасенсорные феномены, к «чистой» физике не относящиеся)… Похоже — и здесь никто, кроме Гинд Янара, не желал понимать, как можно интересоваться чем-то на стыках наук. Увы, подбор литературы для библиотеки интерната не во всём зависел от Гинд Янара — и сам он как директор явно не всегда понимал, какова его роль в этом качестве. По всему чувствовалось: реально руководят и принимают решения иные инстанции…
…Но непонятно осталось: где эти инстанции были — когда вскоре, на волне неких новых веяний, весь прежний педагогический персонал, кроме Гинд Янара, был вдруг смещён; языком преподавания — объявлен недостаточно знакомый даже большинству новых учителей уиртэклэдский; вспомогательному персоналу — пришлось своими силами переделывать интерьер учебного класса под старинную монастырскую школу (получилось, по общему мнению, больше всего похоже на каюту пиратского корабля), а в самой программе ведущее место заняло всё, связанное с «родным краем»: природа тайги и холодных морей, чужая «воинская слава» (история феодальных усобиц и крестьянских восстаний), чужая религия (изучавшаяся тогда ещё на обрядовом уровне, без углубления в доктрину), обычаи чужой старины, и чужая классическая литература — которая, не обладая нравственно-философской глубиной и вселенской широтой литературы Чхаино-Тмефанхии и Каймира, избрала основной темой те же войны и восстания против «угнетателей» (под кем понималась едва ли не вся остальная Лоруана и Шемрунт, (изображаемые безликой тупой всеподавляющей массой без человеческих черт). Увы, за свою историю, как-то чрезмерно полную национальных унижений и метаний между временными союзниками, уиртэклэдцы научились прежде всего тайком копить ненависть, уподобившись в этом дмугильцам — и хорошо хоть, скорее скрытую, подавленную, больше идейного плана, редко доходя до прямых столкновений… Но общая тревога и недоумение по поводу перемен достигла такого накала, что однажды Ратона (уже то и дело противопоставляемый остальным, хотя сам лишь в малой степени ощущал себя уиртэклэдцем) не выдержал и спросил прямо на уроке:
— … Почему мы должны изучать вашу историю и вашу литературу, в которой вы изображаете нас же как врагов и угнетателей? Разве у нас нет своей истории и своей литературы? Или мы здесь, на Каймире — не на своей земле? А если вы что-то и выстрадали в своей истории — почему надо сразу унижать этим достоинство других, навязывать это как каким-то дикарям?..
Взбешенный учитель едва не бросился на Ратону как дикое животное — но вовремя опомнившись, счёл за лучшее просто доложить о «неслыханной дерзости» учеников (и хорошо ещё, лишь Гинд Янару)… И всё равно чувство было: с этим срывом, возможно, случилось непоправимое… Трое суток прошли в тревожном ожидании, почему-то вообще безо всяких занятий, в напряжённых спорах и размышлениях, не доверить ли хоть теперь Гинд Янару какую-то часть их тайны — но и его в интернате не было, он где-то улаживал вопросы в связи с данным инцидентом, и лишь спустя эти трое суток вновь появился вместе с частью новых и частью прежних учителей, и начались занятия по прежней программе… Но вскоре в интернат явился чиновник с инспекцией (причём с ним почему-то следовало говорить только по-уиртэклэдски), подробно выспрашивал, где и кем смогут работать впоследствии выпускники, какими практическими вопросами заниматься — и, оставшись недовольным, заявил: «Нам нужны не кабинетные учёные, а практики». А потом ещё целой комиссией явились другие, устроили проверку уровня знаний, засыпав всех девятерых множеством вопросов повышенной трудности, будто мало было двух этапов отбора — и… пришли к выводу: вся их «одарённость в области описательных
наук» (как официально именовалась) — сплошной обман, фикция, результат чьего-то недосмотра.! Хотя и тут — проверяли лишь память и эрудицию, а не самостоятельность мышления, не способность к постановке значимых для человечества проблем, поиску путей их решения — и, как ни пытались все они перевести разговор на интересы, увлечения каждого, на то, чем собирались заниматься — увы… «Слишком широкие» по мнению проверяющих, интересы Фиар, не ограниченные лишь медициной и биологией, и «космические» планы Герма, Донота, Лартаяу и Талира — вызвали лишь усмешки. (И пусть Талир не сделал ещё определённого выбора между физиологией, палеонтологией и археологией — по их мнению, всем этим наукам за пределами Фархелема делать было нечего…) Интерес же Джантара, Ратоны и Минакри к вопросам истории, развития общественной мысли, особенно идеологий и религии — их непонятно насторожил. Впрочем, интерес Итагаро к программированию и кибернетике они будто даже приветствовали — пока Итагаро не упомянул о моделировании работы человеческого мозга. Минакри же — пришлось едва ли не оправдываться, что как экзамен второго этапа не выбрал химию (и не могли намекнуть: просто должны были выбрать одни и те же экзамены!); а затем и Ратона, что-то сказав по проблеме дальнейшей эволюции человека как вида — показался им едва ли не сумасшедшим… А в целом — возник тупик в вопросе о характере одарённости всех девятерых, собранных, оказывается, неясно по какому признаку — и их судьбы, как и судьба интерната, повисли в неопределённости. За выбор из ограниченного числа школьных предметов, возможно, предстояло расплачиваться — и даже непонятно, как… Правда, Гинд Янар направил куда-то протест, ожидалась ещё комиссия — а пока вновь началась постепенная «уиртэклэдизация» программы. Занятия велись уже попеременно на трёх языках, преподавание истории — сводилось к значению тех или иных событий конкретно для Уиртэклэдии; изучение более древних периодов (когда Уиртэклэдии не было) вовсе исчезло из программы; дважды успели пройти занятия по разучиванию неких экзотических для Каймира обрядов (смысла никто не понял, а впечатление осталось странное); и наконец кем-то из членов прибывшей вскоре новой комиссии (едва ознакомившейся с положением дел в интернате) было сказано: «А что вы хотите? Вы находитесь на территории региона Уиртэклэдия, и мы возрождаем свою культуру — а ваша интересна только вам самим»… Будто речь шла — о сопоставлении народа древней культуры и дикого племени! Хотя фактически наоборот — 7841 год чхаино-каймирского летоисчисления как раз и отсчитывали от самых ранних известных в истории астрономических наблюдений, произведённых древними жрецами именно их культуры, а всей известной лоруано-уиртэклэдской истории с трудом хватало на две тысячи лет, причём собственно независимой уиртэклэдской — едва на четверть этого срока, и то — с перерывами… Но как бы ни было — и эта новая комиссия лишь констатировала тупик в вопросе, как и чему их учить, каков характер их одарённости. Историки глобального охвата Уиртэклэдии не требовались, знатоков уиртэклэдской истории и культуры из них подготовить не удавалось, равно как и просто биологов-практиков… И они — недавно официально признанные одарёнными, а неофициально — чьей-то тайной надеждой на весьма высоких уровнях, в случае закрытия интерната оказывались в положении, когда терять уже нечего… Ещё неделя прошла в тревожном ожидании, пока Гинд Янар не объявил, что принято решение готовить из них профессиональных экстрасенсов…Настроение в интернате сразу изменилось. Тревога уступила место радостной напряжённости ожидания. Казалось — вот оно, дождались! И уже не бессмысленные рефераты о дмугильских войнах, не искусственно придуманная возня с актиниями, и вообще не узкая специализация, в рамки которой немыслимо втиснуть любую серьёзную проблему, а действительно прикосновение к великим тайнам, научное объяснение и дальнейшее развитие их способностей — наконец становится основным смыслом и содержанием их учёбы! Да, так казалось тогда, сразу…
И Джантар помнил — с каким нетерпением отсиживал он в тот день целых шесть «общеобразовательных» уроков, на которых учителя говорили что-то, словно сыплющееся сухим порошком сквозь сознание и потому не запоминающееся, с каким внутренним замиранием ждал седьмого урока, на котором новый учитель должен был поведать что-то совсем особенное, с каким воодушевлением и радостью приобщения к тайне слушал он тогда этого нового учителя на том самом первом занятии по новому предмету «основы эзотерики», как долго не мог уснуть, вновь и вновь с неослабевающей силой переживая услышанное — и какой был шок, когда назавтра же другой новый учитель истолковал всё то же самое совершенно иным образом!.. И оба — так проникновенно, убедительно говорили о добре, милосердии, любви ко всему живому, что буквально слёзы очищения готовы были выступить на глазах, душа рвалась ввысь, и казалось просто невозможным в чём-то усомниться, не поверить в искренность их слов — и никак не сходилось между собой то конкретное, что было сказано ими о мировых периодах, количестве у человека разных тонких тел и том, каким уровням Бытия каждое из них соответствует, ступенях восхождения или нисхождения по этим уровням, искуплении, воздаянии, путях к совершенству и святости. Первый продемонстрировал (назвав к тому же основой всякого осознанного оккультного воздействия) дыхательные упражнения, которые никто так и не сумел повторить — второй назавтра предостерёг вообще от каких бы то ни было дыхательных упражнений, но зато обусловил достижение высот оккультизма таким множеством пищевых, цветовых в одежде и прочих запретов, что оставалось удивляться: каким образом Доноту в его чёрной школьной форме (да ещё — впервые в жизни!) всё же удался пирокинез? Первый привёл в соответствие 8 энергоцентрам человеческого тела 8 планет системы Эяна, включив, правда, в их число сам Эян, но не включив Фархелем, да ещё назвав при этом противосердечный энергоцентр «центром зла», и пообещав в следующий раз показать, как его блокировать — второй же насчитал 12 энергоцентров, сопоставив их с месяцами года, причём йихтал — месяц рождения Ратоны — пришёлся как раз на «центр зла» по версии первого. Первый насчитал 30 кругов рая и всего 4 — ада, у второго же — получилось по 34 в обе стороны. Первый утверждал происхождение человека Фархелема (но не Иорары!) от людей каких-то иных миров — второй настаивал на его «сотворении» непосредственно из неживой материи, о происхождении же человека Иорары ничего не сказал и он. Первый счёл внетелесный опыт Ратоны прозрением в довольно высокие слои астрала — второй при упоминании об этом сразу заговорил о… чрезмерном самомнении и заносчивости неопытных людей, которым каждое низшее чудо уже представляется высоким посвящением!.. И если первого практически ни о чём, кроме того же внетелесного опыта Ратоны, не догадались переспросить — то уж второму в ответ на эти его слова о самомнении и заносчивости сразу стали высказывать всё, что вызывало недоумение. И он, явно растерявшись поначалу, вскоре перешёл к уверенной словесной контратаке — но, хотя немало говорил о гордыне начинающего ученика, незрелости его сознания, ступенях посвящения, необходимости доверия к чему-то высшему и кощунстве сомнений в чём-то — всё равно осталось непонятным, как согласовать построения обоих и между собой, и с объективной реальностью… Но увы — хотя обоих так о многом ещё хотелось переспросить, так многое выяснить — эти учителя в интернате больше не появились. Вместо них приходили другие — но тоже, как правило, всего на одно или два занятия — и чем дальше, тем больше росло недоумение, не рассеиваемое даже тем, что теперь и в библиотеку вдруг хлынул поток новой литературы, выдававшейся совершенно свободно, так что её едва успевали читать, да ещё Итагаро наконец получил доступ к компьютеру, и каждое утро приносил новые и новые распечатки прежде секретных священных текстов древних религий… И снова — по отдельности всё было очень убедительно, и сразу захватывало так, что хотелось без оглядки последовать всему прочитанному, отбросив сомнения — но всякий раз, стоило первому порыву остыть, тут же в свои права вступал здравый смысл с неизбежным: «А как же так?» — и некуда было деваться от ощущения какой-то несопоставимости, и даже — несоразмерности, несомасштабности…
Однако и пренебречь прочитанным было нельзя — хотя бы потому, что ни одно из учений не обещало ни лёгких и простых путей для отдельной человеческой души, ни стабильности самого Мироздания. Напротив, в каждом — предрекались вселенские катаклизмы, победа одних сил Космоса над другими, встречи миров, восхождение чистых душ на высшие планы Бытия и, соответственно, нисхождение нечистых в глубины ада — но всё это излагалось сложно и запутанно, и никак не удавалось понять, что конкретно следует делать человеку в преддверии каких именно перемен: то ли пытаться всё же уберечь от разрушения существующий мир, к которому человек только и приспособлен; то ли, наоборот, бросив все дела, смиренно ожидать коренной трансформации Мироздания; то ли вступить на путь личного самосовершенствования, поняв всё так, что Вселенная, материально оставшись той же, что была, должна трансформироваться лишь духовно, а некие высшие существа спасут тех, кто не смог спасти себя сам?.. Причём на любую из этих позиций там же находились и слова осуждения, и любая могла означать противопоставление себя чему-то высшему и святому — а это было уже слишком серьёзно, несмотря на то, что неясен сам масштаб грядущих трансформаций. Легко ли было сразу понять, как и к чему в изучаемых текстах отнестись — если прямо и без оговорок утверждалось, например, что судьба всего Мироздания с его миллиардами галактик могла напрямую зависеть от грехов конкретною фархелемского человечества; или — косвенно следовало, что вся полнота Создателя Вселенной могла заключаться в существе явно человеческого уровня, всесильном в масштабе целого Мироздания и одновременно почему-то бессильном в масштабе одной планеты, где он, Создатель, много раз воплощался в облике человека — и проходил человеческий жизненный путь, смиренно почитая родителей и учителей, терпя притеснения начальства, и оставляя разным народам очевидно несовместимые между собой учения, которые, всякий раз будучи роковом образом неверно поняты людьми, приводили к религиозным войнам — в чём, правда, и виноваты были люди, а не Создатель?.. Хотя и чётких доказательств какого-то высшего происхождения текстов cомнительной каноничности — не было, и снова некуда было деваться от вполне естественных сомнений, где был сам Всесильный и Всеведущий в моменты массовых мук и гибели людей за веру — но и подобные сомнения уже объявлялись страшным кощунством и неблагодарностью со всеми исходящими отсюда последствиями… Но особенно поразило Джантара учение тех самых элбинцев — по которому… некто, будто бы уже простив людям вce их прошлые и будущие грехи, затем снова должен явиться в их мир… судить за эти же грехи даже не только одно их человечество, а всю Вселенную! Правда — какую-то ненастоящую, похожую больше на представления о ней древних некаймирцев — но всё же сама сцена, где взбесившееся чудовище, представленное неким вершителем высшей мировой справедливости, швыряет в океан звёзды и молнии, сокрушая весь их мир, производило незабываемое ужасающе-отталкивающее впечатление… И так во многих учениях: предвещались мировые катастрофы — и тут же шли откровения о высших принципах Бытия, странным образом привязанные к битвам давно забытых царей, семейным ссорам, судебным разбирательствам, и ещё чьим-то монашеским скитаниям тех времён — где в образах людей всюду будто бы принимали участие всевозможные божества и сам Создатель, то карая людей за их прегрешения, то, наоборот, страдая от их же зла, однако в ответ лишь смиренно открывая людям Истину, и прощая им все грехи — но всякий раз открытая таким образом Истина оказывалась несовместима с её прежней версией, в последствиях чего были виноваты почему-то люди и только люди… Но что предлагалось самим людям — чтобы стать чище, добрее, совершеннее?