Безвременник
Шрифт:
Что-то не так стало вокруг, что-то безвозвратно ушло, отсечённое отбытыми в Германии годами. Всё яснее понимала Анна, что прежней жизни, нелёгкой, но такой желанной, больше не будет. Отмечала, как с неохотой стали здороваться многие из прежних
– Чувствительная ты больно, Анютка, – сказала приехавшая в конце августа Женя, когда сидели за чаем, – не бери в голову, пройдёт это. Виноваты мы, что ли?
Не прошло. Однажды, осенним вечером, возвращаясь домой из местной типографии, где теперь работала, встретила Анна ещё двух станичных девчонок, что были вместе с нею в одном лагере, Нинку Кулешову и жену её старшего брата, Соню. Те явно кого-то поджидая, расположились на краю сломанной скамьи в начале каштановой аллеи. Рядом облокотился плечом о дерево малоприметный мужчина в кепке. Анна собралась было поздороваться и пройти мимо, но Нинка её опередила.
– Вот она. Идёт, – объявила почему-то со злорадством.
– А что? – остановилась Анна.
Нинка вскочила, уперев руки в бока.
– А помнишь, как перед немцами выслуживалась, стишки читала? Со-онь!
Она обернулась к снохе, ища поддержки. Анне стало не по себе. Вон как Нинка всё вывернула! Она молча перевела взгляд на Соню. Та жила в бараке напротив, работала в соседнем рауме.
– Ничего она плохого не делала! – проговорила Соня отрешённо, глядя в сторону.
– Да
ты что? – вытянула шею Нинка. – Ты что говоришь-то?! А в первую партию поехала?– Ты спроси… – подступившие слёзы мешали Анне договорить, – спроси тех, кто с нами был… Сама-то…
– Что? – Кулешова подалась вперёд.
Но не решилась Анна произнести то, что уже готово было слететь с языка. Не Нинки испугалась – заметила, как насторожился при последних её словах незнакомый мужчина. Промолчала.
Кулешова в лагерь прибыла позже. Попала на кухню, где и пристроилась недурственно. Свежая ходила, полная, не в пример измученным девчатам. Ухитрялась даже тряпьё у иностранцев на съестное выменивать. Зачем же теперь вот так?
И, прикрыв ладонью трясущиеся губы, пошла Анна прочь.
Дома, выслушав её, Дарья крепко задумалась. Ещё зимой сорок четвёртого схоронила она мать. Старушка перед смертью то и дело вспоминала Подгорки, плакала, горюя, что не лежать ей в родной землице. С тех пор у Дарьи всё сильнее становилось подспудно и раньше существовавшее желание вернуться, осесть поближе к местам, где сама родилась и дочерей родила. Не раз признавалась себе, что так и не прижилась душой на новом месте, никогда не забывала, что на отъезде живёт. Что настоящий дом там, далеко. Теперь вот с Анной напасть приключилась.
Конец ознакомительного фрагмента.