Беспокойные сердца
Шрифт:
— А на меня отрицательное впечатление произвела позиция Виталия Павловича. Видимо, Миронов в чем-то переборщил. Но это не мое дело. В истории с пробами завод пусть сам разбирается. А «белых пятен» я вам не уступлю. Мне крайне любопытно узнать, какова же истинная причина. Ведь знать — это обезопасить себя в будущем. Вы согласны?
— Конечно, Дмитрий Алексеевич! Я просто думал, что вам уже некогда этим заниматься.
— Вам нужно связаться с моим институтом. У нас все тоже заинтересованы в том, чтобы защитить наш метод ото всех нападок. Теперь это вопрос принципа, если хотите. А что на этом дело не кончится — готов спорить, на что угодно.
— Конечно, не кончится, голубчик. Я сегодня же я напишу в Инчермет о том, чтобы
— И вас? — в упор спросил Виноградов.
Савельев засмеялся:
— Это значит — ставить вопрос ребром. Нет, меня-то не запугала, но все дело в том, что и директор — не всесильная личность. Он тоже кому-то подчиняется, вам это ведомо? Но бороться я за вас буду. Должны же там, наверху, некоторые товарищи внять, наконец, гласу разума!
Валентин не помнил, как добрался домой. Отяжелевшую от бессонной ночи голову упорно сверлила мысль: «Кто же виноват в случившемся?» Он теперь готов был даже самого Рассветова заподозрить в злом умысле. Теперь он от крайнего доверия разом перешел к сомнениям во всем. Ненависть, презрение, жгучее сожаление о своих заблуждениях не давали Валентину покоя. Он метался по дивану, не в силах уснуть. Кроме всех чувств, он испытывал страх — самый обыкновенный страх за свою личную судьбу, за свое благополучие, свое положение.
С детства Валентин рос в убеждении, что ему предстоит судьба необыкновенная. Мальчик красивый и умный, он сначала восхищал и умилял своих близких, потом пользовался таким же восхищением в школе и привычно нес славу первого ученика вплоть до выпуска. Мать не жалела средств на образование и воспитание своих детей и добывала их самыми разными, порой не очень чистыми средствами. В семье Мироновых понятия о морали были самые расплывчатые — можно делать все, но не зарываться, помнить о приличиях, о «людях».
Валентин любил себя и стремился продвинуться.
Рассветов показался ему именно Тем человеком, который способен подтолкнуть его к желаемому, пригнуть для него пониже золотой плод успеха. Его авторитет крупного теоретика, знания, манера держаться, повелевать — все производило на Валентина неотразимое впечатление. О, Виталий Павлович умел быть обаятельным, когда хотел. И даже, как ни смешно, его кошачья чистоплотность и брезгливость казались Валентину проявлением натуры высшего порядка. И снова он заскрипел зубами, вцепившись в подушку: предатель, предатель…
Он вспомнил, какие лица были у присутствующих на заседании: недоверие, осуждение, брезгливость…
Валентин настолько растерялся от полученного удара, что не мог придумать никакого выхода. Совершенно не к кому было обратиться, пойти посоветоваться, Не у кого просить совета, найти поддержки и сочувствия Вера, Вера — как она была нужна ему сейчас!
Потом он все-таки забылся. Спал тяжело, во сне стонал и скрипел зубами, вздыхал, ворочался.
Вера в это время, ни о чем не подозревая, работала одна в библиотеке. В раскрытое окно влетел пожелтевший листочек вяза и сразу напомнил о том, что приближается осень. Осень, осень — унылая, скучная пора… Но вряд ли она могла быть более унылой, чем сейчас. Все это тянулось с тех пор, как Вера убедилась в измене Валентина. Внешне жизнь как будто и налаживается. Повседневные заботы, необходимость разговаривать то о том, то о другом, наконец, само течение времени — все это притупляло первоначальную остроту оскорбления. И любовь не прошла, воспоминания о прошлых счастливых днях все сильнее мучали ее. Но сердце, упрямое, чистое сердце не хотело еще прощать. Вера видела: Валентину живется неплохо. Он весел, преуспевает на службе, развлекается с приятелями, к Аленке холоден… Нет, не могла она так легко примириться с тем, что станет снова одним из повседневных
удобств для мужа.У невысокого барьера, отделяющего стол от общего зала, все время сменяя друг друга, стояли люди. Книги, журналы, названия, листочки требований, читательские формуляры, полки стеллажей и шкафов — это был тот мир, которому Вера отдала несколько лет жизни.
Стукнула дверь, знакомый голос окликнул ее.
— Мариночка! Как хорошо, что ты зашла, — обрадовалась Вера. — А ты что такая серьезная? Не заболела? Или с Олесем поссорилась?
— Как это можно с Олесем поссориться? — возразила Марина со смехом, и черные глаза ее нежно засветились. — Ах, Верочка, я, наверно, кажусь тебе дурочкой со своим счастьем? Мне порой страшно делается: а вдруг все неправда? Смотрю, смотрю я на него и все-таки убеждаюсь, что мало еще знаю его.
— Не боишься? — Вера поддразнила: — Ты научный работник, а он простой мастер?..
— А он как раз и не простой мастер! Мой Олесь умный, душевный и беспокойный. Какой же он простой?
Вера невольно улыбнулась.
— А что? — смутилась Марина и покраснела. — Поглупела я? Только честно!
— Кто ж не глупеет от счастья? — вздохнула Вера. — Я ведь когда-то так же верила и любила…
— А теперь разлюбила? Из-за одного проступка?
— Нет, Марина. Это самое ужасное. Люблю я его, люблю, а простить не могу. Я его уважать перестала, понимаешь? Мой король оказался голеньким. Если бы он изменил оттого, что полюбил безумно, страстно, если бы тут было истинное чувство — что ж, мне было бы очень больно. Но я уважала бы его. В большой страсти есть такая сила, перед которой поневоле склонишь голову. А тут — прихоть. Мелкая гадость… Не могу. Зинку — и ту жалко, хоть я ее и презираю. Нет, не могу… — Вера зажмурилась от отвращения и спрятала лицо в сгиб локтя, лежащего на столе. Потом подняла мрачное лицо и продолжала: — И ему безразлично мое отношение. Ходит, посвистывает — все о славе мечтает. Знаю я его. В киножурнале показывали!.. Фу!
— Вера… — нерешительно сказала Марина. — А ведь не все у него хорошо.
— А что такое? — сразу встревожилась Вера. — Что-нибудь случилось? Несчастный случай? Он ранен? Убит? Да говори же скорее! — и Вера крепко схватила подругу за руку.
— Да успокойся, Верочка, ничего такого страшного не произошло. Тут другое. Крупная неприятность…
— Говори. Говори, я хочу все знать, — сказала Вера строго, не отрывая от Марины требовательных, широко открытых глаз.
Марина рассказала Вере все, ничего не скрывая: и о том, что делал Валентин в цехе, и о подлоге с пробами, и о новом дефекте в стали, и о том, что произошло на совещании сегодня утром.
— Дмитрий Алексеевич уверен, что тут просто случайное совпадение. Обвинение Рассветова не имеет под собой почвы. Но это нужно еще доказать. А пока найдут истинную причину, Валентину придется всего хлебнуть.
— Валя, бедный… Я же чувствовала, что не доведет его до добра эта дружба с Рассветовым. Как ему тяжело, наверно! Он ведь, как ребенок беспомощный. Не может бороться в одиночку. А ведь он сейчас один, совсем один, я знаю — в таких случаях люди сразу отшатываются. Да у него и друзей-то настоящих нет, одни собутыльники. А что он виноват — ни капельки не верю! Нет, я не могу, я должна увидеть его. Сколько времени?
Вера заметалась по библиотеке, хватаясь то за одну вещь, то за другую, что-то начинала говорить и тут же забывала. Наконец, она решила:
— Сейчас пойду отпрошусь, сбегаю домой…
Валентин уже не спал, а мрачно курил на балконе, не видя перед собой ничего. Волноваться он устал, предпринять еще было ничего нельзя, оставалось только стоически ждать.
В передней хлопнула дверь, через всю комнату быстро простучали легкие каблучки, и Вера почти вбежала на балкон.
— Валя! — слегка задыхаясь, крикнула она. — Я все знаю. Но я не верю, не верю!.. Этого не может быть. Все еще будет хорошо, вот увидишь!