Беспокойные сердца
Шрифт:
Тогда они сидели на набережной, проходившие мимо, словно патрулирующие, пары не мешали и не раздражали. В небе и на воде постепенно тускнели цвета, немыслимый розовый оттенок начал постепенно бледнеть, наливаться синевой, прорвался и потух яркий зеленоватый свет, потом все как-то быстро заволоклось пеленой, на фарватере вспыхнули первые бледные огоньки, закачались в воде серебристые нити.
Он снова вспомнил испытанное впервые в жизни жаркое ощущение стыда, когда при попытке обнять ее, Вера спокойно и строго отвела его руку и в темных глазах ее засветилось удивление.
Да, Вера делала, его другим. С нею нельзя было
Снова в памяти возникли обрывки былых разговоров, словно тихие голоса зашелестели в комнате. Стихи… Сколько их было прочитано!.. «Снова выплыли годы из мрака и шумят, как ромашковый луг…» «Вы когда-нибудь бегали босиком по лугу — когда он еще мокрый от росы?.. Валя, вы слышали, как ветер поет в молодых березках? Правда, Чайковский сумел это подслушать?.. Какое это удивительное чувство — настоящая любовь!.. Милый, конечно, я верю тебе… разве можно говорить неправду с такими глазами?».
Из-за Волги выплыла луна — красная, насмешливая. Словно подмигивала хитрым глазом: «Жди, жди!» Валентин вошел в комнату и щелкнул выключателем. Спросил у домработницы, где Вера. Та не успела ответить — в передней открылась дверь. Он быстро вышел, чтобы Вера не успела проскользнуть в спальню незамеченной.
— Что ты так поздно таскаешь ребенка по улицам? — сказал он совсем не то, что хотел, повинуясь мгновенному раздражению.
— О-о, ты вспомнил, что существует ребенок? Забавно! — усмехнулась Вера. Она стояла перед ним независимая, чужая, совсем не такая, какой он только что представлял ее себе.
— Вера, — шагнул он к ней, и голос его прозвучал просительно и несмело, — мы не можем дальше так жить. Надо поговорить.
— Избавь меня от всяких объяснений. Я устала и хочу есть.
Она прошла мимо, оставив Валентина на пороге. У него невольно сжались кулаки от обиды, но он понял: силой ее характер не переломишь.
Позднее он мучился над переводом статьи, рекомендованной Рассветовым. Многое позабылось, часто ускользал смысл, работа казалась ненужной и глупой. Хотелось пойти к приятелям, развлечься, но он поглядывал на жену — и желание пропадало.
Сидя у приемника, Вера шила что-то маленькое. Пела виолончель, разливая трепещущую грустную мелодию «Меланхолической серенады», и лицо Веры было нежным и печальным.
Как она близко была — и как далеко! Валентин нервно откашлялся и ожесточенно зашелестел страницами словаря.
Глава XXI
Последнее время, как замечали все окружающие, Терновой сильно изменился. В нем погасло что-то. Он так же ходил на работу, так же добросовестно исполнял свои обязанности, по-прежнему много читал, учил и воспитывал своих сталеваров, но все это делал словно по обязанности, без всякого интереса, как однажды заведенный автомат. От него не слышали смеха, а если усмешка и появлялась на его лице, то вынужденная и невеселая. Резкие морщины перечеркнули лоб, глаза смотрели сумрачно и равнодушно. Даже к друзьям он стал относиться холоднее, и Леонид не раз испытывал чувство обиды, не находя у него прежнего отклика на все замыслы, которыми, как всегда, была полна его голова.
— Ну, что ты, как неживой? — рассердился он однажды, после безуспешной попытки заинтересовать своим
рассказом. — Что тебе — на все наплевать стало? «Разочарованному чужды…» Тоже мне, Печорин с мартена. Где ты живешь? Ну, где ты живешь? На луне? Разве тебе неинтересно, что Витька женился? Он тебя на свадьбу приглашал? И ты, конечно, не пошел? Эх, ты, чуткий человек!— Не понимаю, что вам всем от меня нужно? — пожал плечами Олесь. — Ну, устал. В отпуске давно не был. И телячьи восторги проявлять тоже не умею. Это твоя специальность.
Леонид откинулся на спинку стула и с любопытством посмотрел на товарища.
— Нет, тут что-то не то. Обидно, что я уже недостоин твоего доверия. Ну, как хочешь, навязываться не смею. А только напрасно друзьями пренебрегаешь. Они еще понадобятся.
— Ладно, полно мне нотации читать. Пойдем лучше обедать.
Разговор происходил в воскресенье у Терновых. На столе лоснились тугими боками кроваво-красные помидоры, нежной оливково-зеленой кожицей ласкали глаза и дразнили укропным ароматом малосольные огурцы; только что вынутые из холодильника бутылки с пивом запотели от соседства с борщом, исходившим паром.
— Эх, ну есть ли месяц лучше августа? Когда еще увидишь такое изобилие плодов земных? — потер ладони Леонид. — У тебя, Зиночка, не обед, а настоящий голландский натюрморт!
— Какой? Что-то такого нет в поваренной книге, — ответила Зина.
Олесь метнул досадливый взгляд на простодушное лицо жены и посмотрел на Леонида. Но смеющиеся глаза его были устремлены на тарелку.
Зина с удовольствием хрустела огурцами, почти не прикасаясь к остальному. Положив мужчинам второе, она незаметно отодвинула свою тарелку.
— Почему ты не ешь? — хмуро спросил Терновой.
— Ну да, не ем! Ты просто не видишь.
Он продолжал глядеть на нее, и Зина, краснея под этим испытующим взглядом, принялась за котлету, но тут же поспешно встала и почти выбежала из комнаты, прижимая к губам салфетку.
Леонид посмотрел ей вслед, взглянул на неподвижное, словно окаменевшее лицо друга и удивленно спросил:
— Что с вами обоими? Все не ладите?
— Ладим, Леня. Отлично ладим. Мы с ней понимаем друг друга даже без слов. Давай откроем бутылочку пива и поговорим о чем-нибудь другом.
Он очень сосредоточенно выпил светло-желтое запенившееся пиво и, помолчав, сказал, словно они все время только об этом и говорили:
— Так, говоришь, Виктор женился? И счастлив? Как же это он с Калмыковым поладил?
— А она ушла от дяди. На работу поступила — ученицей в чугунолитейный, — с готовностью подхватил Леонид. — В общежитие ее устроили. Девчонка прямо расцвела. И, знаешь, хорошенькая такая!..
Он говорил и говорил, почти один, говорил, чтобы не дать повиснуть той гнетущей тишине, которая — чудилось — стоит за их плечами.
Но Леонид не мог долго выдерживать напряжение. Он скоро поднялся и простился, унося с собой впечатление, что у друга что-то неблагополучно. Он знал о чувствах Олеся к Марине, но вряд ли только этим объяснялось все, что происходит в его семье.
Беззаботный и веселый Леонид знал, конечно, что существуют несчастливые семьи, что не все складывается так, как хочет человек, но на собственном опыте он пока еще не испытал этого и потому вряд ли согласился бы с тем печальным утверждением, что жизнь — школа, в которой несчастье — лучший учитель, чем счастье.