Бенедикт
Шрифт:
– Танни, а давай я тебе одолжу свою юбку? – спросила я, глядя на ее ужасные шорты с отворотами, в которых она собиралась в клуб. Где она таких нереальных оттенков одежду находит? Что это за цвет? Гнилой персик? Пропавший мандарин? Залежалая хурма?
– Да вот еще, я в ней утону.
– Я тебе дам свою желтенькую мини, на твоих ногах, – как бы так потактичней выразиться, подумала я, пока Танни, задрав бровь выше некуда, ждала продолжения, – будет средней длины, – не могу же я сказать «ты коротышка»! Танни иногда очень остра на язык.
– Показывай, –
Я сняла с вешалки эту юбку. Не знаю, зачем я ее когда-то купила, она была из плотной синтетики, и в ней невозможно было сидеть, не засветившись нижним бельем, обязательно нужно было что-то класть на ноги, чтобы юбку прижать к коже и не светить трусами.
– Какой отличный цвет, – Танни помахала юбкой, как пропеллером, – ладно, примерю, – она быстро стащила шорты и нацепила юбку, – ну как я тебе?
– Отлично, – честно сказала я.
Так и было, на Танни она была примерно сантиметров на десять выше колена, и не так обтягивала ее худые бедра, как мои достаточно округлые, – забирай.
– Нет уж, – отмахнулась Танни, – но сегодня одену. Цвет отличный.
– Да, – согласилась я, это тепло-желтый как нельзя лучше смотрелся на загорелой за лето коже Танни. Обычно она бледная, как смерть. Кстати, почему смерть бледной обычно называют?
– Тебе что, стыдно тащить меня в клуб, когда я в шортах? – без улыбки спросила Танни, пристально на меня глядя.
– Я просто хочу, чтобы ты была красивой… – искренне ответила я. Я очень люблю все красивое, милое, женственное, и мне всегда хочется всех вокруг нарядить красиво, мило и женственно.
– Печаль, Бене, – состроила Танни печальную мордочку, – ведь у меня нет туфель к твоей юбке. А нога-то у тебя, как я погляжу, не совсем моего размера…
Это да, это была моя боль – ножищи тридцать девятого размера. Лыжи, как их иначе назвать? Мне-то хотелось кукольные иметь!
– Только не канареечные кеды! – жестко предупредила я.
– Ладно уж, – фыркнула она.
Танни одела вполне миленькие замшевые мокасины, которые даже мне понравились, и мы отправились в клуб.
– О, а тут красиво, – признала она, покрутив головой, когда мы вошли.
Это да, хозяйка клуба училась на факультете дизайна, поэтому любила ползать по блошиным рынкам в поисках необычных предметов, используя их как декор, таких, как странная гитара необычной формы, или старинный велосипед, который был прицеплен почти под потолком, такой, у которого огромное переднее колесо и карикатурно маленькое заднее, еще тут был старинный барабан, флаги несуществующих государств, красивенный забор с воротами посреди клуба, через них можно было пройти, и они надсадно скрипели, потому что всем этот звук нравился… В общем, место было уникальным.
На Танни тут же запал наш местный Казанова, Николас. Не могу сказать, что он ни одной юбки не пропустит, нет. Ему нравятся девушки, и так не обделенные внимание мужского пола. А Казанова потому что он, по-моему, еще ни разу ни с кем дольше пары месяцев не провстречался. Я когда-то с ним встречалась, был грешок, уж очень он собой хорош, и поэтому поглядывала на его личную жизнь,
без особой пристальности, конечно, потому что сама его и бросила. Надоел. Красота еще не все. Его, впрочем, это особо и не расстроило. Он через три дня уже с новой девчонкой тусил.Танни потрясающе поет, при всей ее миловидности и субтильности, голос у нее глубокий, грудной, с легкой хрипотой, очень чувственный, так что народ всегда как загипнотизированный внимает ее пению. Я бы на месте Танни все время пользовалась своим таким преимуществом, в любой компании достаточно запеть, чтобы на тебя тут же обратились все взоры, но она редко поет, и никогда сама, только если попросят. Эх, обладай я таким чарующим голосом, меня бы просить не понадобилось. Умаялись как раз просить бы, чтоб замолкла!
– Слушай, ты где это сокровище скрывала? – шепнула мне Ирен, пока Танни разливалась соловьем, – у девчонки голос – обалдеть, – я внутренне усмехнулась на это «девчонка», Танни старше Ирен. Хотя вряд ли кто-то это заметит, из-за широко распахнутых глаз и субтильности, Танни кажется ребенком.
– Да она не в этом городе жила, – объяснила я.
– Твоя подруга?
– Да.
– Обязую тебя приводить ее сюда на пения, когда я буду тут, – решительно велела Ирен.
– Я попробую, – ответила я, подумав, что заставить Танни куда-то пойти, если она не захочет, не получится, даже если ей дуло кольта к виску приставить. Характер такой.
Николасу, наверняка решившему, что все выйдет очень легко, потому что Танни сегодня была в отличном настроении, там не светило ничего, хотя, надо признать, он расстарался вовсю. Приперся на следующий день с утра самого, цветы прислал, но Танни на такие глупости не возьмешь. Наблюдала я за ними, Танни – это просто булыжника осколок. Она не любит цветы. Неадекват, что с нее возьмешь, а вот меня любая даже самая жалкая розочка в вазе приводит в умиление. Я ее не выкину, пока она не мумифицируется, да и сама себе цветы покупать я не брезгую. Для меня цветы – ощущение праздника, даже если мне их никто не дарил.
Глава 2.
Мы сидели в кафе, там подавали очень вкусные пирожные. Я туда частенько наведывалась, сама почти никогда не ем их, но, как наркоман, люблю смотреть, как их едят другие. Себе я их позволяю только если праздник какой, и решила, что буду себя вознаграждать за каждый отлично сданный экзамен. С моей не самой успешной успеваемость, думаю, растолстеть у меня шансов нет.
Танни долго изучала меню.
– Ты зачем его вверх ногами перевернула? – спросил я, чуть не подавившись молочным улуном. Пока Танни металась с выбором, я уже и заказать успела, и заказа дождаться.
– Да вот думаю, вдруг так выбор, наконец, состоится? – серьезно ответила она.
– И как? Какие именно пироженки в перевернутом состоянии вкуснее?
– Ладно, – Танни зажмурилась, тыкая пальцем в меню, и заказала то, на что палец попал.
– Оригинальный способ, – посмеиваясь, сказала я, – кого будешь винить, если принесут что-то не фонтан?
– Кривой палец, думаю, – Танни подняла палец к потолку, и принялась рассматривать его со всех сторон, – вроде ровный…