Белый раб
Шрифт:
— А писем они разве вам не пишут? — спросил я.
— Писем? — воскликнула старуха и так тряхнула головой, что я сразу представил себе, какого бойкого нрава она была в молодости, как непохожа на свою кроткую дочь. — Писем?.. Да кто же из моих сыновей или дочерей мог научиться читать и писать? Бедные люди в Каролине ничему не учатся. Школ нет, а если бы и были, ни у кого нет денег, чтобы платить учителям. Вот потому-то все мои дети отправились искать счастья в далёкие края. Здесь во всей округе одна только Сузи умеет читать! Да, может, вам даже кто и рассказывал. Знаете, как это вышло? Когда она была ещё совсем маленькой, у нас как-то остановился странствующий торговец-янки — ну, один из тех, что разъезжают в тележке и продают разные деревянные часы — такие вот, — пояснила она, указывая на висевшие в углу стенные часы, — они уже лет десять как не ходят, — иголки, булавки, оловянную посуду и ножи да ещё мускатный орех… хотя, по правде говоря,
Про того торговца, о котором я начала рассказывать, грех, правда, дурное что-нибудь сказать. Он обычно заезжал к нам раз в год, и продавал он всё, надо сказать, гораздо дешевле, чем в городе Кемдене, да и товар был не хуже. Однажды этот торговец приехал к нам совсем больной. У него был сильный жар, и я думала, что он умрёт. Он бы и умер, если б не Сузи… Она ухаживала за ним, как за отцом родным, и выходила его, хоть ей всего тогда было лет двенадцать, не больше. И вот когда он стал поправляться — а времени, пока он выздоровел, прошло немало, — он стал учить девочку читать, да и считать немного, и сказал, что всё это ей в благодарность. Он и начаткам грамоты её обучил и букварь ей подарил — букварями-то он торговал — да ещё совсем новенькую библию; принеси-ка её, Сузи, покажи проезжему господину! Эту библию, говорил он, мать подарила ему, перед тем как он уехал из Коннектикута. И с тех пор всякий раз, когда к нам сюда за-бредали торговцы, священники-методисты или другие какие негордые люди, Сузи каждый раз старалась у них подучиться, пока не стала читать совсем гладко. Теперь вот она сама своих детей учит. Вы не поверите, — продолжала старуха, указывая на мальчика, которому я поручил мою лошадь, — но вот этот самый Джим умеет читать! Это мать сама научила его. А уж попадись ему в руки газета, тогда он важничать начинает всё равно что павлин.
Всё, что старуха рассказала мне о своей дочери, убедило меня в правильности моего предположения, что стоявшая передо мной босоногая женщина с такими удивительными способностями к литературе и столь нежными материнскими чувствами, да к тому же большая искусница печь маисовые лепёшки, которые я вскоре затем отведал, и есть та самая девочка, которой Томас и я были обязаны нашим спасением в столь памятную для меня ночь, когда я убежал на Север, чтобы стать свободным.
Чтобы окончательно удостовериться в этом, я выждал, когда она стала накрывать в соседней комнате на стол, и спросил, не сохранилось ли у неё воспоминания о том, как много лет назад, ещё до того, как странствующий торговец стал учить её грамоте, к ним в дом привели двух пойманных беглецов — негра и белого — и заперли их на ночь в этой самой комнате. Когда я стал вдаваться в подробности, то, хоть женщина всё время молчала, я увидел на её лице проблески далёких воспоминаний. Лицо это нельзя было назвать красивым; обрамлявшие его волосы свисали в беспорядке и придавали ему какую-то дикость, однако на всех чертах лежала печать подлинной сердечности, производившей неотразимое впечатление. Но когда, продолжая свой рассказ, я дошёл до упоминания о том, что маленькая девочка прокралась ночью в комнату и, пока все спали, перерезала верёвку, которою были связаны пленники, улыбка на лице молодой женщины сменилась выражением тревоги и беспокойства, и, как она ни старалась сохранить присутствие духа, легко было заметить, что она порядком испугалась, как бы ей теперь не пришлось отвечать за свой детский великодушный порыв. Я поспешил успокоить её. Но каково же было её изумление, когда она узнала от меня, что я и есть тот самый белый, которого она освободила, и — больше того — что я готов отблагодарить её за оказанную услугу и имею возможность это сделать.
Рассказав ей всё это и выразив желание помочь, я позволил себе поинтересоваться её семейными делами и узнал, правда главным образом не от неё самой, а от старухи, что муж Сузи — хоть, вообще-то говоря, он человек неплохой — ленив и беспечен и что вся семья больше держится на женщинах. Он имел желание эмигрировать, но старуха проявила такую привязанность к родным местам, какую мне редко приходилось наблюдать среди этих слоёв населения Америки, и уехать не захотела, а дочь не согласилась ехать без матери. Пределом мечтаний Сузи было отдать старшего сына, Тома, в школу. Она уже научила его всему, что знала сама, и мальчика немедленно же заставили продемонстрировать свои знания, прочитав главу из подаренной торговцем библии; его заботливая мать вытащила для этого книгу из шкафа, где она бережно хранилась, завёрнутая в кусок материи.
По соседству с их домом помещалась школа ручного труда,
основанная методистами, Сузи была сама ревностным членом этой секты. Эта школа ставила себе целью дать образование детям из небогатых семей. Несколько часов в день отводилось работе в мастерской, что, с одной стороны, уменьшало расходы на содержание ученика, с другой — давало ему возможность обучиться ремеслу. Но даже и без этого плата за обучение в школе не превышала ста долларов в год. Хотя благодаря строжайшей экономии моя спасительница скопила тридцать семь долларов, она не знала, где взять недостающие деньги, а ведь ей хотелось, чтобы сын проучился хотя бы год. К тому же сейчас почти все её сбережения должны были уйти на покупку одежды, книг и других необходимых ему вещей.Я попросил её не беспокоиться на этот счёт, и, после того как мальчик умылся, оделся и вскочил на маленькую и тощую лошадку, мы, не теряя времени, отправились взглянуть на эту школу, которая находилась неподалёку.
Основателем и главным учителем этой школы был один из странствующих проповедников методистского толка, который за последнее время целиком посвятил себя своему новому занятию. Приехал он с Севера. Когда-то он был сапожником, но, почувствовав призвание к религии, оставил своё прежнее ремесло и после долгих скитаний прибыл наконец в Южную Каролину, где и стал проповедником.
Этот добрый человек (а я вскоре убедился, что он действительно был добр) своими манерами и воспитанием совершенно не походил на другого представителя духовенства, с которым я совсем недавно познакомился, — на мистера Телфера. Но в рвении, трудолюбии и стремлении помогать ближним, удовлетворять их материальные и духовные нужды у них было много общего. Словом, я был очень доволен, что мой юный protege [41] попал в такие хорошие руки. Я заплатил за его содержание и обучение за год вперёд и, кроме того — на случай, если окажется необходимым продлить пребывание в школе ещё на год, — оставил директору чек на торговый дом моего приятеля, негоцианта в Чарлстоне, где у меня был открыт счёт.
41
Подопечный (франц.).
Я попросил директора школы сообщать мне об успехах его нового ученика и о его поведении, с тем чтобы в дальнейшем, если он окажется достойным этого, помочь ему стать на ноги. Перед отъездом я дал мальчику денег на покупку одежды; я хотел, чтобы скудные сбережения его матери остались в неприкосновенности. Потом я вскочил в седло и направился в сторону Чарлстона, решив по возможности не уклоняться от того самого пути, которым я шёл двадцать лет назад.
Глава сорок пятая
Приближаясь к Лузахачи, я увидел впереди, на некотором расстоянии от меня, группу, состоявшую из нескольких всадников; я довольно быстро нагнал их. Подъехав ближе, я вгляделся в них и был поражён их видом. Это были белые, человек двенадцать — пятнадцать; ехали они на лошадях. Лица их были грубы и жестоки. Вооружение состояло из карабинов, пистолетов и коротких охотничьих ножей. Одежда была вся забрызгана ещё не совсем подсохшей грязью; возвращались они, надо думать, из какой-то поездки по болотам.
Позади этой кавалькады шёл негр, ведя на поводке нескольких огромных, свирепого вида псов, вне всякого сомнения специально натасканных на беглых рабов. Рядом с этим негром ехал, не спуская с него глаз, вооружённый до зубов белый. Но мрачные и дикие, а вместе с тем и торжествующие взгляды всадников были устремлены на другое. Видно было, что их привлекал какой-то предмет в середине их передней группы. Это был труп белого человека. Его бледное лицо ещё не утратило выражения грубой ярости, странно сочетавшейся с холодной неподвижностью смерти. Одежда на нём, забрызганная грязью и порванная, словно в пылу бешеной схватки, была вся в крови, и кровь эта, казалось, и сейчас ещё продолжала сочиться из глубокой раны на груди. Мёртвое тело было уложено поперёк седла и крепко к нему привязано. Лошадь вёл под уздцы негр, в глазах которого, как мне показалось, сверкали искорки удовлетворения; подобное же выражение я уловил на лице другого негра — того, который вёл собак. Зато глаза белых всадников горели бешенством и негодованием, и лица их выражали угрозу.
Бок о бок с лошадью, вёзшей мертвеца, шла вторая, на которой ехал пойманный негр; тяжелораненый, он истекал кровью. Ноги его были связаны под брюхом лошади, а руки заложены за спину и стянуты ремнём. Это был человек атлетического сложения, уже пожилой, с огромной, густой бородой; видно было, что он настолько ослабел от полученных ран, что лишь с величайшим трудом держится в седле. И всё же, несмотря на слабость и на всю безнадёжность своего положения, несмотря на враждебные взгляды и ругательства, которые ему, как пленнику, приходилось теперь выносить, он сохранял на своём лице выражение гордого вызова, и это выдавало в нём человека, давно успевшего привыкнуть к свободе.