Чтение онлайн

За последнее десятилетие роман Хилдрета на русском языке выдержал три издания. В 1953 году он вышел на латышском языке. В том же году роман был опубликован в Германской демократической республике.

В настоящем, заново отредактированном издании впервые даётся полный текст «Белого раба» в соответствии с английским оригиналом, опубликованным в Лондоне в 1852 году.

М. Трескунов

Если вы хотите увидеть, сколько зла человек, не задумываясь, не колеблясь, не чувствуя жалости, может причинить себе подобным, если вы хотите узнать, какие муки способен вынести смертный, какой горечью я каким негодованием может преисполняться его сердце и всё ещё биться. — прочтите эти записки.

Я собираюсь говорить здесь не об огорчениях какого-нибудь баловня, не о сентиментальных переживаниях и вздохах, а о настоящем, подлинном горе. И, может быть, рассказ о нём тронет до глубины душа даже того, кто изо дня в день сам причиняет людям страдания, подобные тем, которые выпали на мою долах Ведь и в самом деле, как бы на заглушала привычка к насилию все лучшие порывы души, как бы ни черствела сердце под влиянием предрассудков, привитых воспитанием, и тяги к наживе, — человеческие чувства продолжают ещё теплиться в нём. Бывает же, что, услыхав о чьих-то чужих преступлениях, содрогнётся и тот, кто спокойно совершает их сам.

Если я достигну хотя бы только одной этой цели, если слово моё проникнет сквозь двойную броню алчности и властолюбия, если повесть о моих страданиях воскресит перед внутренним взором тирана мрачные картины его гнусных деяний и заставит заговорить совесть хоть одного угнетателя, — я буду удовлетворён. Слёзы радости, проливаемые освобождённым рабом, и раскаяние тирана — вот самое прекрасное приношение на алтарь свободы.

Но, быть может, удастся и нечто большее; как ни трудно этому поверить, как ни слаба надежда… Кто знает, быть может слова мои встревожат сердце юноши, которым не завладели ещё безраздельно стяжательство и жажда власти, и чувство человечности, едва тлевшее в нём, вспыхнет со всею силой. Наперекор привычкам и предрассудкам, привитым ему с колыбели, наперекор расставленным всюду сетям богатства и кастовой розни, наперекор праздности и пристрастию к лёгкой жизни — соблазнам ещё более страшным, наперекор всем проповедям бездушных священников и всей лжи, которую сеют подлаживающиеся к духу времени софисты, невзирая на страхи и колебания слабых и нерешительных и не следуя дурным поучениям и дурным примерам, — этот благородный и героический юноша взрастит, в своём сердце человеческие чувства и осмелится открыто заговорить о них.

Он явится новым Саулом [15] среди пророков и возвестит страшные истины высокомерным, погрязшим в роскоши тиранам. Он найдёт в себе смелость говорить перед ними о свободе. В стане угнетённых он решительно выступит защитником прав человека!

Он низвергнет цитадели предрассудков, рассеет иллюзии, созданные тщеславием и корыстью. Он отменит постановления, в которых нет и тени справедливости, но которые, однако, святотатственно рядятся в священные одежды закона! Он вырвет бич из рук господ и навсегда сорвёт оковы с рабов.

Туда, где царила ненавистная подневольная работа, он принесёт радостный, свободный труд! Вся природа, ликуя, преобразится. Земля, которую уже больше не будут изнурять слёзы и кровь её сынов, пышно расцветёт и будет щедро одарять всех своими богатствами. Жизнь Перестанет быть пыткой, и слово жить для миллионов люден уже не будет значить — страдать.

О ты, кто призван нести в мир милосердие, славный Освободитель, приди, приди скорей!

Приди! Ведь если ты замедлишь со своим приходом, вместо тебя придёт другой, и он будет уже не только Освободителем, но и Мстителем!

Округ, где я родился, был и, как я имею основания предполагать, остался и до сих пор одним из самых богатых и населённых районов Восточной Виргинии. Мой отец, полковник Чарлз Мур, был главой одного из самых знатных и влиятельных родов всей провинции. Это обстоятельство могло не играть особой роли в любом другом

американском штате, но в Нижней Виргинии оно имело в те годы немаловажное значение. Природа и воспитание щедро наделили полковника Мура всеми качествами, которыми должен обладать человек его положения и звания. Это был аристократ до мозга костей, и аристократизм его чувствовался во всём — в манере говорить, во взгляде, во всех поступках. В каждом движении его сквозило сознание своего превосходства, которому мало кто способен был противостоять, а его личное обаяние, мягкость в обращении и любезность располагали к нему всех окружающих. Словом, среди всех соседей он слыл образцом того, каким должен быть виргинский джентльмен, — комплимент, в их устах равноценный наивысшей похвале и не нуждающийся ни в каких дополнениях.

Когда разгорелась американская война за независимость, [16] полковник Мур был ещё юношей. По рождению и по воспитанию своему он, как я уже говорил, принадлежал к аристократической партии, которая, будучи аристократической, была, разумеется, и консервативной. Но увлечения, свойственные юности, и чувство патриотизма были в нём так сильны, что он не мог противостоять их голосу. Поэтому он со всем рвением отдался делу свободы, и как его собственная политическая деятельность, так и то влияние, которое он имел на других, немало способствовали успеху этой борьбы.

Он действительно был горячим сторонником свободы и ярым её поборником. Одно из моих ранних детских воспоминаний — это полковник Мур среди друзей и знакомых, в страстных словах ратующий за революцию, которая разразилась в те годы во Франции. Он очень убедительно доказывал правоту этой революции во все её периоды и всячески её оправдывал. И хотя я тогда почти ничего, или, вернее, просто ничего, не понимал из сказанного им, его ораторские способности и тот подъём, с которым он говорил, всё же производили на меня сильное впечатление. «Права человека» и «естественные права человека» были для меня в то время, разумеется, словами, лишёнными смысла. Но они так часто повторялись в моём присутствии, что неизгладимо запечатлелись в памяти и спустя многие годы ещё звучали в моих ушах.

Полковник Мур был не только замечательным оратором — он считал себя обязанным действовать согласно своим принципам и приобрёл поэтому репутацию человека великодушного, честного и прямого. Немало способных молодых людей, из которых вышли потом выдающиеся деятели, получали от него покровительство и помощь. Он умел уладить большую часть разногласий в округе и бывал несказанно доволен, когда предотвращал своим вмешательством судебное дело или дуэль и не давал какой-нибудь пустой ссоре стать источником тяжёлых бед. Приветливость, доброжелательное отношение к окружающим, сочувствие к людям в их горе — вот качества, которые все за ним признавали.

Если бы мне было дозволено выбирать себе отца, мог ли бы я найти человека более достойного? Но согласно законам и обычаям Виргинии, независимо от знания и происхождения отца ребёнок причисляется к той категории общества, к которой принадлежала мать, А моя мать, увы, была всего-навсего рабыней и наложницей…

А между тем, видя её в первый раз, никто бы никогда не поверил, что она относится к этой несчастной, всеми презираемой касте. При всей униженности своего положения, она отличалась совершенно ослепительной красотой. Примесь африканской крови давала себя чувствовать, а тот особый оттенок, который эта кровь придавала её коже, ещё более подчёркивал яркость румянца, разливавшегося порою по её щекам. Длинные чёрные волосы, которые она умела укладывать с большой простотой и скромным изяществом, блеск её прекрасных тёмных глаз, живых и выразительных, удивительно гармонировали со всей её внешностью, которая могла бы остаться незамеченной где-нибудь в Испании или в Италии, но среди томных и бледных красавиц Восточной Виргинии сразу же бросалась в глаза.

Это описание могло бы принадлежать скорее перу влюблённого, чем сына… Но красота моей матери была столь необыкновенной, что поражала меня даже и тогда, когда я был совсем ещё мал. Я иногда часами с восторгом глядел на неё, когда она держала меня на коленях, и глаза её то улыбались, то затуманивались слезами. Лицо её очень часто меняло своё выражение, каждый раз, однако, оставаясь всё таким же прекрасным. Для меня она была самой нежной из матерей; когда она глядела на меня, ласка, горечь и радость, одновременно светившиеся в её глазах, придавали какое-то особое обаяние её лицу, и, может быть, именно благодаря их неповторимому сочетанию красота её оставила этот глубокий след в моей детской памяти.