Белая горячка
Шрифт:
— Ну как он?
— Как всегда, упрям как осел.
Она вошла в комнату, словно на сцену, заговорив со мной полагающимся по роли холодно-вежливым тоном:
— Как вы находите нашего больного, мсье Шармон?
Но старик, не менее проворно напустивший на себя самый что ни на есть мученический вид, слабо взмахнул рукой и голосом умирающего проговорил:
— Бедное мое дитя, думаю, это конец… А муженек твой, как видишь, все равно уехал. Никому я тут больше не нужен…
Она склонилась над ним с дочерним поцелуем.
— Что вы, папочка… Я ведь специально приехала сюда, чтобы не оставлять вас одного.
Во мне кипела злость. Все сорвалось! Ну что бы Марселине появиться минут на десять попозже!.. Радость новой
Тем не менее я приблизился к изголовью.
— Так как же насчет Меньеля?
Марселина, желая, видимо, поскорее оказаться со мной наедине, погрозила мне пальчиком:
— Мсье Шармон, неужели вы не можете отложить дела на потом? Догадываюсь, что речь идет опять об этой противной стене. Пускай подождет! Папа скажет мне, что он решил, и я сообщу вам его ответ… Во второй половине дня мне как раз надо в Клермон. Я зайду к вам, договорились?
Если б она только знала, глупая! Настаивать опасно. А отложить на потом, как предлагает она, — это, быть может, означает упустить единственную возможность благополучно завершить эту историю. Внезапно мне пришла в голову абсурдная мысль — впрочем, последнее время меня навещали мысли одна абсурдней другой. Сколько дней может сохраняться труп?.. Ведь я очистил карманы Сен-Тьерри от всего, что могло бы дать возможность установить личность умершего. Не обернется ли эта предосторожность против меня же?.. Сколько дней?.. Клавьер прав. Надо лечиться, и немедля.
— Договорились? — повторила Марселина.
— Конечно, конечно, — пробормотал я, почти не слушая ее, — в голове у меня вертелось одно: все пропало!.. — Что же, мое дело предупредить мсье де Сен-Тьерри. Разрушения прогрессируют быстро.
В соседней комнате раздался телефонный звонок. Марселина направилась было к двери.
— Остановитесь, — сказал старик. — Фирмэн возьмет трубку. Наверняка кто-то опять интересуется, как мои дела. Телефон надрывается уже целую неделю. Если б я и питал какие-то иллюзии, их бы весьма скоро развеяли.
Послышались шаркающие шаги Фирмэна, и звонок умолк.
— Алло… А! Добрый день, мсье… Хорошо ли мсье доехал?.. Извольте, мсье.
Вновь раздавшееся шарканье затихло у двери в комнату, затем слуга тихонько постучал.
— Да! — воскликнула Марселина. Фирмэн по обыкновению просунул голову в приоткрытую дверь.
— Это мсье. Мсье просит мадам.
Извинившись, Марселина вышла, не сочтя нужным прикрыть за собой дверь. Старик жестом подозвал меня. Я повиновался, неуверенно ступая одеревенелыми ногами: я напряженно вслушивался.
— Алло… Алло…
До меня отчетливо доносился звеневший на высокой ноте голос Марселины.
— Тебя очень плохо слышно… Уже из Милана?.. Вы оба с ума сошли, гнать всю ночь. Дождетесь вы на свою голову, помяни мое слово.
Старик нетерпеливо дергал меня за рукав.
— Шармон, если Эмманюэль вам позвонит — а это вполне вероятно, — не забудьте: вы работаете на меня.
— Алло… Я тебя почти не слышу… Да, я только что приехала… Что?.. Папа устал, но держится молодцом… Скажи, куда тебе написать…
Слова ее все еще будили во мне мучительную ревность, хоть отныне она была уже беспредметной. Взбешенный, я повернулся к старику.
— Проще всего пригласить Меньеля и поручить подряд ему. И дело с концом.
— Алло… Не слышу тебя, дорогой… Алло…
— Не больше полутора миллионов, Шармон. Это потолок, так и знайте. И еще я желаю взглянуть на подробную смету… Эти расходы
можно будет вычесть из суммы, облагаемой налогом.Боже, как они меня бесят, эти трое… Хотя нет, двое, ведь третий… Ох, Клавьер, приди на помощь!.. Я на грани помешательства. Я подходил к двери, когда вернулась Марселина.
— Вы уже покидаете нас, мсье Шармон?
Высокомерная любезность, светская улыбка — вот бы сейчас рубануть по ней короткой фразой! Спокойно, Шармон, возьми себя в руки, главное — не возбудить подозрений.
— Да… Мсье де Сен-Тьерри согласился на Меньеля. Я подряжу его завтра же.
— Значит, мы будем иметь удовольствие часто видеть вас здесь?
Она играла, и ей, беспечной, ни о чем не ведающей, эта игра доставляла удовольствие.
— Я провожу мсье Шармона, — объявила она свекру.
Затворив за собой дверь, она привалилась к ней спиной.
— Уф! — выдохнула она с облегчением. — Как ты думаешь, они нас не раскусили? Хорошо еще, тот в Милане. Хоть немного побудем в покое.
— В покое! — желчно усмехнулся я.
— Что с тобой?.. У тебя усталый вид. На тебя страшно глядеть. Я сразу обратила внимание.
— Ерунда… Немного переутомился, только и всего. Давай отойдем.
Мы прошли через столовую, выглядевшую весьма мрачно из-за темной мебели, унылых обоев и падавшего из высоких окон сумеречного света, потом через вестибюль, пол в котором, в шахматном порядке выложенный черными плитками, был отполирован так, что наши тени скользили по нему, как по поверхности пруда. Лишь оказавшись снаружи, я вздохнул свободнее.
— Твой муж… что он говорил на самом деле?
— Я его еле слышала… Он хотел узнать, приехала ли я, в каком состоянии отец, все ли в порядке в замке.
Звонил, без сомнения, Симон, приглушив и исказив голос. Как бы то ни было, труп в подвале, видно, причиняет ему немалое беспокойство. Мы спустились по ступеням.
— Не стоит говорить ему о Меньеле и о работах в замке, — сказал я. — Ему это не понравится… Тем более что они уже повздорили по этому поводу со стариком.
— Неужели я, по-твоему, такая непонятливая?.. Пойдем к тебе?
— Нет. Теперь, когда я вырвал у него согласие, это ни к чему. Я сам буду появляться в замке.
— Но когда же мы увидимся… наедине?
— Как получится… Я дам тебе знать.
«Как получится» — зависело, конечно, от Меньеля. Прощаясь, мы ограничились рукопожатием — из окон за нами могли наблюдать. Я вернулся в Клермон, где позавтракал в ресторанчике, посещаемом в основном завсегдатаями. Выпив две чашечки кофе и рюмку коньяку, я закурил сигарету. Мысли мои неотвязно вертелись вокруг Симона: Симон пытается выиграть время, но его партия, по сути, заведомо проиграна. На самое ближайшее время он и вправду имеет все основания считать себя в безопасности. Убийца, кто бы он ни был, объявиться не должен — слишком велика его радость по поводу того, что преступление осталось незамеченным. Из Италии Симону на протяжении еще нескольких дней удастся создавать видимость, будто Сен-Тьерри с ним — посредством телефонных звонков и даже, быть может, писем. Ну а потом?.. Их поездка не может затягиваться до бесконечности. И что тогда?.. Было тут нечто постоянно ускользавшее от моего понимания, и это меня раздражало. Симон достаточно умен для того, чтобы не затевать эту авантюру без весьма веских на то основании. Я выпил еще коньяку. Рука у меня дрожала… рука настоящего алкоголика, рука убийцы. Но разве я преступник? Разве моя вина, если все, что бы я ни делал, оборачивается против меня?.. Вот она — слезливая жалость к самому себе, первый признак опьянения. Самое время сматываться отсюда. Но где взять силы перебороть себя? Я ощущал в себе многопудовую тяжесть. А тут еще надо будет опереться о стол, ничего при этом не опрокинув, пройти через всю залу, а затем — продолжать жить, жить как все… Сен-Тьерри — тому хорошо в своем подвале. Как всегда, в выигрыше остался он!