Чтение онлайн

Первому зомби Адриан отрубил голову и пинком откинул в сторону, опрокидывая скелета, который уже бежал к нему с поднятым над головой мечом. Сильно ударившись о камни, которыми был вымощен двор, старые кости сломались и вряд ли когда–то снова станут пригодными для некроманта, но бастард этого не заметил, всё его внимание устремилось на следующих противников. За те два с половиной года, что прошли со времени его визита в Султанат до смерти Клохариуса, Адриан сильно поднял свой навык фехтования. Нет, он не стал в этом абсолютным мастером, но уже мог продержаться какое–то время даже против королевских гвардейцев. Уже тогда он делал упор на технику боя, изобиловавшую уклонениями, отходами в сторону, постоянным движением, словом, направленную на сражение с несколькими противниками, позволяющую рубануть одного и при этом уйти из–под удара другого. Сейчас это очень сильно помогало, учитывая, что зомби были неуклюжи, а скелеты недостаточно хорошо владели вручённым им оружием. Но всё–таки количество противников сказывалось, принц начинал уставать, хотя всё ещё ни одному из мертвяков не удалось его достать. От вони бастард начал задыхаться, но вот к запаху гниения примешался ещё и запах палёной плоти, которому, как ни странно, принц обрадовался. Покончив с горгульями, на помощь к нему пришли братья Марг и Скиталец, который хоть и был отменным магом, но уже тоже порядком израсходовавший запас своих колдовских сил.

Через несколько минут всё было кончено. Они стояли и восстанавливали силы. Хозяин замка благосклонно давал им время на передышку, которой они не могли не воспользоваться. Уж очень быстрым и утомительным оказался первый танец на этом балу. Адриан чистил своё оружие от мёртвой крови, которая сегодня щедро оросила клинок Диарниса. Мечи Дезарда в такой чистке не нуждались, они уже покоились

в ножнах, а сам он снова держал в руках лук, на тетиве лежала стрела, ждавшая лишь сигнала, чтобы взметнуться в воздух и лишить жизни противника. Лиард же, кажется, почти не устал, он сейчас о чём–то тихо разговаривал с магом в стороне, и лицо его становилось всё более хмурым. Наконец, он повернулся к принцу и подошёл к нему.

— Плохи наши дела. Этот гад, кажется, установил где–то печати, которые существенно осложняют сотворение даже простых заклинаний, не говоря уже о том щите, который нас от теней прикрывал. Скиталец уже на исходе, да и ты, вижу, порядком запыхался. Но путь назад нам уже закрыт — сунемся туда, и поминай, как звали, там открыт портал, невидимый, в один конец. Даже я чувствую, как с той стороны веет холодом.

— Мы бы в любом случае не вернулись, так? — Адриан всё–таки посчитал нужным спросить, хотя прекрасно знал ответ, но Лиард промолчал, зато уверенно кивнул, этого было вполне достаточно.

Они снова выстроились в прежнем порядке. Теперь им предстояло войти в замок и там начнётся второй танец, ещё более смертельный и сложный, чем первый, но принцу почему–то казалось, что каждый из его товарищей привык вальсировать со старухой в балахоне, да и сам он уже не боялся смерти. Как–никак, двум смертям не бывать, а одну он уже пережил. Ему вдруг вспомнился всепожирающий, бушующий вокруг него огонь, то полное отсутствие эмоций, которое захватило его во время казни. Он тряхнул головой, стряхивая наваждение. Вот исчезли в тёмном широком проёме братья. Теперь его черёд и он тоже делает шаг, растворяясь в абсолютной темноте, будто бы всегда был её частью.

Я проснулся. Это было, мягко говоря, не самое приятное пробуждение в моей жизни. Хотя бы по той причине, что проснулся я не сам по себе. Меня невероятно наглым образом разбудил какой–то старый слуга, стоявший прямо надо мной и звенящий своим дурацким маленьким колокольчиком. Во–вторых, ужасно болела голова, такое чувство, что вчера меня по ней били молотом или я много выпил. Поводив мутным взглядом по комнате, я застонал и снова закрыл глаза. На полу лежало две пустые бутылки из–под вина. Не помню, что было вчера вечером, после разговора с Линой, но, похоже, я здорово напился. Увидев, что я опять собираюсь погрузиться в царство сновидений, слуга вновь принялся активно звонить своим орудием пытки и что–то мне говорить. Я коротко выругался, нащупал подушку и накрыл ей свою многострадальную голову. Видя, что его методы не помогают, этот паразит начал пытаться надеть на мою ногу ботинок. Тогда я кинул в него свой щит от тех барстасовских звуков, что издавал треклятый колокольчик. По минутному замешательству понял. что попал точно в цель, но после лакей сразу же возобновил свои попытки обуть меня. Тогда я не выдержал и начал брыкаться, в итоге перевернулся, разлепил глаза и уставился на несчастного слугу своим самым ненавидящим взглядом из тех, что были в моём арсенале. В его руках был какой–то очень странный, помятый предмет, которому я затрудняюсь дать какое бы то ни было описание вообще, так как мне он больше всего напоминал бесформенную кучу чего–нибудь, но уж точно не обувь. Хотя нет. Приглядевшись, я не без удивления узнал в этом таинственном нечто свой ботинок. Второй, кажется, был на мне. Я с трудом сел, собрав для этого все оставшиеся силы в кулак. Да уж, наверное, у меня сейчас не самый лучший вид. Взъерошенные, торчащие во все стороны волосы, синяки под глазами, дикий, бегающий по сторонам взгляд человека, который яростно пытается понять, что вокруг него происходит, но на протяжении долгого времени ему это уже не удаётся сделать. Наконец, мне удалось хоть отчасти прийти в себя и разобрать то, что бормотал себе под нос слуга:

— Милорд, вас ждут на завтраке, собирайтесь быстрей, иначе опоздаете, — лепетал он, всё ещё пытаясь надеть мне на ногу покорёженное то, что когда–то было моей обувью.

— О, Бартас тебя дери, неужели не видно, что он уже никогда в жизни не налезет на мою ногу?! — я вскочил и выхватил из рук слуги ботинок и сильным броском вышвырнул его в окно, даже не позаботившись убедиться в том, что оно открыто, но, к счастью благодаря Фортуне, за разбитое многострадальным предметом обуви окно мне платить не придётся, зато вот за мой отличный бросок, кажется, кто–то поплатился нервами — под окном раздался пронзительный женский крик и стук быстро отдаляющихся от места происшествия каблуков. Кажется, это была одна из фрейлин. Вскоре в окно отправился и следующий ботинок, этот, судя по смачному «бултых», угодил прямиком в небольшой пруд посреди прекрасного сада за замком барона Танруда. Сам того не зная, я выбрал комнату с самым лучшим видом. Даже пьяный в стельку я обладал более изысканным вкусом, чем большинство трезвых людей.

— Но, как же вы пойдёте к барону без обуви, милорд? — оторопело пробормотал слуга, но тут же щёлкнул пальцами. — Я сейчас принесу ещё одну пару! — он развернулся на каблуках своих налакированных чёрных туфель и кинулся к двери.

— И принеси ещё стакан воды! — признаком того, что старый лакей меня услышал, стал его едва заметный кивок.

Почти сразу же в комнату вбежало ещё двое слуг с тазиком воды и какими–то блестящими предметами в руках, подозрительно напоминавших арсенал пыточных дел мастеров, на который я успел насмотреться во время своего двухмесячного заточения в казематах Гильдии Сейрам. Меня быстро оттащили в сторону от кровати, сняли те остатки одежды, что на мне ещё были и буквально закинули в огромную байду с водой, которую втащили сюда ещё трое. На меня обрушился поток воды и каких–то странно пахнущих веществ, спину не слишком приятно заскребли мочалкой, щётками и ещё чем–то непонятным, чего я не мог видеть, так как глаза мне залепили собственные волосы и вода. Довольно быстро меня оттуда вытащили, вытерли полотенцем, но и тут меня не ждала передышка — цирюльник (тот самый слуга с блестящими железками) усадил меня на стул перед большим зеркалом, которое неожиданно появилось в комнате, где я так чудесно и одиноко провёл ночь. Тут же его руки замелькали передо мной, одни инструменты сменяли другие, а я боялся даже пошевелиться, застыв как мраморное изваяние и отдавшись, так сказать, на волю победителя. Правда, я должен сказать ему спасибо — этот парень сделал то, до чего у самого не доходили руки — сбрил проклятую щетину, которая сизой тенью уже покрывала мои щеки и подбородок, грозясь перерасти в самую настоящую гномью бороду, если это дело запустить и отправить на самотёк. Но с другой стороны эти постоянные обливания меня водой не давали сосредоточиться на собственных мыслях и понять, наконец, что здесь вообще происходит! Вскоре меня вытащили оттуда, начали с таким усердием вытирать, что я даже боялся, как бы они не перестарались, и не протёрли меня до костей, однако переживания мои были, как оказалось, совершенно напрасны — эти парни (а, может, и девушки, ни одного из вошедших, я разглядеть не смог) были настоящими мастерами своего весьма непростого, надо сказать, дела. Но и тут даже пары свободных мгновений мне не дали, начали одевать в какую–то явно дворянскую, а, значит, неудобную с непривычки мне одежду. Появился слуга, который разбудил меня и пытался надеть на ногу то, что осталось от ботинка, в данный момент лежащего на одной из садовых дорожек. Сейчас же этот подвижный старичок ловко натягивал на меня обувь, которые на поверку оказались щегольскими туфлями — наверняка последнее веяние моды, которые всегда отличала просто невероятная вычурность и неудобство. Смотреть на себя в зеркало мне абсолютно не хотелось, как и пить, я уже успел нахлебаться мыльной воды так, что почти выливалось из ушей. Поэтому сразу же сделал повелительный жест рукой, требуя, чтобы меня проводили к владельцам замка на завтрак. Всё–таки ещё оставался шанс, что они меня с кем–то спутали, а мне не хотелось их разубеждать в том, что я действительно являюсь какой–то важной шишкой.

Они повели меня длинными, хорошо освещёнными коридорами. Сразу было видно, что здесь был маг, натворивший здесь столько ярко–белых пульсаров, которые бы резали глаза, если бы не находились в стене, на которые редко кто–то смотрел из–за того, что «утончённый вкус» аристократов никогда не устраивали простые серые замковые стены, поэтому они предпочитали украшать камень дорогими полотнами и коврами, приходившими из Султаната и стоившими неимоверное количество денег. Если это, конечно, были оригиналы, но те же самые дворяне ещё в придачу не желают тратиться на настоящие произведения искусства, подменяя дешёвыми подделками местных цехов, которые настоящим шедеврам даже в подмётки не годились, хотя сеньоры–шарлатаны и пытались выдавать подобное

издевательство за те самые легендарные оригиналы. Однако наученный горьким опытом Хароса барон Танруд не сделал такой ошибки и стены по–прежнему пугали своей каменной холодной серостью и редким блеском стоящих в нишах доспехов, которые вчера сослужили мне такую верную службу, вовремя укрывая в тенях от ненужных глаз. Я поёжился от воспоминаний. Уж слишком это место походило на темницу, о пребывании в которой у меня могли остаться и куда худшие впечатления, но и тех, что были, мне вполне хватило. Ни за что бы я не вернулся туда, пусть даже мне бы и обещали за это целое состояние, дворец, лучшие земли и молоденькую невесту. Пусть даже на день. Это невыносимо. Постоянная однообразность, но хуже всего то, что ты там совершенно один. Не с кем поговорить, не с кем даже перекинуться взглядом. В обычных камерах хотя бы можно услышать других пленников, пусть это и будут лишь неразборчивые стоны и бормотанья, пусть это и будет бред нескольких сумасшедших одновременно, я ничуть не лучше этих спятивших. Но зато ты понимаешь, что не один в этих бартасовых стенах заперт, что ты не провалился в Бездну, что ты ещё где–то среди обыкновенных людей, что ты всего лишь заключённый, которому по воле злой Фортуны довелось сюда попасть. Никогда я ещё не ощущал такого жуткого одиночества, как тогда, за решёткой. Даже когда, казалось, я был совершенно один, далеко от моих друзей, даже просто от знакомых, вздымающиеся к небу вялые столбики дыма на горизонте, показывающие место возможной стоянки каравана, лагеря бродячих артистов или же маленькой деревни, придавали мне уверенности, не давали сойти с ума в своих почти постоянных скитаниях, пусть я и знал, что мне вряд ли удастся туда заехать и посидеть вместе с хорошими людьми у костра, послушать прекрасные песни или же поспать под открытым небом на сене — всегда моим уделом были лишь редкие стоянки наедине со своими мыслями. Хотя, кто знает, может, без них бы я не научился так думать, как думаю сейчас? Не научился бы так хорошо разбираться в людях, ведь проводя большую часть времени в дороге, поневоле приходится это делать, ведь далеко не все сейчас являются просто воспитанными путешественниками и усталыми романтиками. Хотя, встречаются и очень хорошие люди. Большинство моих друзей попались мне на дороге среди таких же, каким был тогда и я сам — никому не нужных, но при этом с улыбкой идущих к своей, одной лишь нам ведомой цели. До сих пор помню, как я встретил своего лучшего друга, который после сопровождал меня во многих моих путешествиях, хоть и я, и он приобрели неплохое положение, а он ещё и семью. Пусть он и пытается казаться вечно серьёзным, непробиваемым и высокомерным, но я-то знаю, что где–то в глубине его эльфийской натуры ещё остался присущий только людям авантюризм, который он приобрёл за годы, проведённые среди нас…

Это было весной. Только недавно сошёл снег, и на дорогах стояла ужасная грязь, больше походившая на трясину, в которой охотно вязли не только тяжёлые фургоны и лошади, но даже пешие путники. Поэтому я и предпочёл срезать через лес. Крюк, конечно, выходил приличный, но что–то мне подсказывало, что так выйдет быстрее и уж тем более куда приятнее, чем это шлёпанье с промокшими сапогами, ужасным настроением, запахом конского и людского пота, постоянными ругательствами и резкими выкриками. Да и к тому же сейчас был просто огромный шанс наткнуться на каких–нибудь работорговцев, а в лесу меня вряд ли ждал кто–то страшнее разбойников, которые в этих местах не убивали, если не было чего украсть, а пропускали мимо, не трогая или же просто спрашивая о ситуации в мире (всё–таки безвылазно сидеть в лесу приходилось, а новости с фронта, как говорится, знать охота), что очень даже нетипично для работников ножа и топора, которые прослыли весьма кровожадными типами среди всех народов, даже среди гномов, которые редко кого признавали более буйным, чем они сами, но это был как раз один из таких уникальных случаев. К тому же, вряд ли мне светила даже встреча с этими «миролюбивыми ребятами», ведь кое–где поговаривали, что в этом лесу разбили свой лагерь беженцы из Мортремора, который вдруг решил провести набеги на деревни близ их границы с лесами эльфов востока. Конечно, проще остроухим было бы вернуться под спасительные кроны вековых гигантов, но стражи границ отказались их пускать, поэтому несчастным жертвам внезапной агрессии пришлось переходить через горы, где по известной взаимной неприязни гномы отказались их приютить, и теперь обретаться на территории Хариота, куда завела меня не простая дорога посыльного. Мне было интересно познакомиться с представителями легендарного, самого гордого и магически одарённого народа, но вместе с этим я и боялся их встретить, не зная, как они себя поведут с чужаком, который появился в лесу, ставшего, по сути, уже их владениями. Я много слышал об эльфах, но пока проверить всё личным знакомством и отделить слухи от настоящих фактов мне не представлялось возможности, но вот она так рядом, буквально в паре шагов, а я готов развернуться и выпустить её из рук. Такой глупости я бы себе никогда не простил, да и вперёд меня вело предчувствие. Что если я не попаду к эльфам в этом лесу, то потеряю нечто очень важное. Так оно и получилось.

Эльфийский лагерь я нашёл ближе к закату. Встретил он меня не слишком приветливо, хотя, как оказалось, это было лишь первое обманчивое впечатление. Здесь не горело ни одного костра, а небольшие магические светлячки, которые могли запускать даже дети, давали больше тени, чем света, придавая при этом всему на лесной поляне истинно эльфийский оттенок изящности, таинственности и грациозности, смешанного с всепоглощающим спокойствием. Ни одного сорванного цветка, даже помятого стебелька или обломанной для костра ветки — всё здесь сохранило первозданный вид, будто бы и не стояло под сенью деревьев тёмно–зелёных навесов и палаток. Зато вот сами эльфы были очень заметны в своих красивых, просторных, сказочно украшенных одеждах цвета оперения огненного феникса — птицы, символизирующей весь народ эльфов, ведь и им когда–то пришлось восстанавливать свои леса и оплоты, чтобы потом вновь вознестись над всеми. Однако, в отличие от людей, эльфы не забыли тех ужасных пожаров, что бушевали на их родине, не забыли и кованых латных башмаков, что топтали их земли, помнили мечи, которые проливали кровь их собратьев, собирая свою ужасную жатву. Этому народу дарована превосходная память наряду с возможностью смотреть гораздо дальше в глубь времён. Наверное, поэтому теперь они редко выходят из своих лесов и не вмешиваются в дела людей. Остроухие, в отличие от нас, не хотят повторять ошибок прошлого, хоть и не мешают слишком порывистым юнцам идти на людские войны, хотя неприветливое отношение однополчан вынуждает эльфов дезертировать очень быстро, приводит к разочарованию и их возвращению в навсегда застывшие в потоках времени леса на далёком востоке. И тут, будто бы перенесённая невероятно мощным колдовством, находилась та самая земля вечно цветущей зелени. И жители её сейчас заинтересованно смотрели на меня.

Как мне и представлялось, все они были красивы, все без исключения. Наверное, эльфы просто не могут не рождаться такими прекрасными, это было против их утончённой натуры, против самой их природы. Но это была не такая красота, как у людей. Другая, при чём совершенно. Человеческая красота — простая, открытая и далеко не идеальная, а эльфийская красота была, напротив, самим совершенством. Настолько, что в это верилось с трудом, пусть они сейчас и сидели так близко, что можно было дотянуться до ближайшего эльфа в кожаных доспехах охотника и тронуть его за плечо, чтобы спросить дорогу. Но я продолжал молчать, поражённый, не смеющий вымолвить даже слова, боясь разрушить эту чудесную сказку, которая напоминала скорее картину или гравюру из книги со старыми легендами, но никак не желала походить на лагерь отвергнутых всеми беженцев. Я даже протёр глаза, чтобы убедиться в том, что это действительно происходит со мной наяву, что это не сон и не какой–нибудь морок шутника–иллюзиониста. Но эльфы не исчезли. Они продолжали всё так же смотреть на меня своими большими глазами. Особенно дети. О, да, здесь было довольно много детей. Как минимум десять остроухих босоногих ребятишек остановили свои игры и удивлённо моргали, глядя на пришельца, роль которого мне невольно довелось исполнять в этой немой, но невероятно насыщенной эмоциями сцене. Здесь кружилась настоящая метель из чувств, я почти чувствовал это, даже будто бы ощущал их запах, но это было лишь мимолётное наваждение. Тот самый охотник смотрел на меня с настороженностью и подозрением, другие — со смесью страха и недоверия, я тогда не понимал, чего они боятся, но потом до меня дошло, что они, как и люди, боятся того, чего не знают, а я сейчас был как раз из этой категории, в глазах детей же читался явный интерес к по–дорожному одетому чужаку, они и раньше видели таких, как я, но всё больше издалека, а теперь вот он я, стою так близко, можно меня рассмотреть и пощупать. Были здесь и другие взгляды: высокомерные, холодные, мягкие, сочувственные, были и добрые — их на меня бросали эльфийские женщины…или девушки, я никогда не умел угадывать точный возраст этих остроухих. Но не было здесь явно злых, неприязненных взглядов, которыми так часто одаривают представителей других рас люди. И это было необычно, странно, выбило меня из колеи, настолько я привык к всепоглощающей людской злобе, что теперь я не знал, что делать, когда я её не оказалось, витающей в воздухе, как это бывает обычно.