Башня континуума
Шрифт:
После того, что Гордону пришлось пережить за минувшие дни, ничто на свете больше не могло потрясти его и напугать. Столь самонадеянно думал он, и жестоко ошибался. Ибо, когда ушей его достигли эти звуки, колени его сделались, будто мятное желе. А это Виктория, утонченная аристократка в двадцатом поколении, бранилась, как базарная торговка рыбой.
— Что значит — занят и не может меня принять? Вы знаете, кто я? Я — его жена!
Гордон как раз подписывал постановление, согласно которому Топи объявлялись заповедной зоной и передавались в ведение администрации
— Да пустите же меня! Пустите! Тупицы!
Грянул гром, засверкали молнии, и в кабинет ворвалось прекрасное торнадо. Многие женщины растерялись бы, окажись они в месте, полном высоких чиновников, сотрудников спецслужб и генералов. Но не Виктория, которая выглядела сегодня ослепительно в длинном струящемся платье цвета зеленого чая. Она хлопнула длинными ресницами, и через пару секунд все эти сильные, волевые и умные мужчины забыли, кто они, где они, зачем пришли, и принялись наперебой отпускать Виктории неуклюжие и цветистые комплименты, что-то молоть про замечательный летний денек и чудесную погоду, спрашивать, не желает ли она стаканчик прохладительного или рюмку горячительного.
— Нет! Я хочу поговорить с мужем!
— Мы здесь немного заняты, — сказал Бенцони.
— Заняты, говорите? А как с голыми девками кувыркаться, вы всегда свободные? Эй, ты, вернись! — гневно крикнула Виктория, обнаружив, что муж под шумок выбрался с другой стороны письменного стола и подполз к дверям. — Стой! Кому я сказала?
Гордон резво вскочил на ноги, рывком распахнул двери, стремглав вылетел в коридор и побежал. Виктория бросилась следом.
— Ах, ты! Вернись! Дубина! Олух! Подлец!
К тому времени, как они оба оказались на улице, Виктория изрядно выбилась из сил. Нелегко пробежать десять лестничных пролетах в туфлях на высоких каблуках. Шумно дыша, она присела на нагретые солнцем ступени. Вымощенная массивными белыми плитами площадь совершенно опустела, и казалось невероятным, что утром здесь неистовствовала многотысячная толпа. Гордон остановился неподалеку, поддел носком сапога камешек и отшвырнул.
— Устала, птенчик? — спросил он.
— За… захлопнись, — с трудом выговорила Виктория, силясь отдышаться. — Иди сюда.
— Нет. Я лучше постою здесь.
— А у меня есть для тебя что-то вкусненькое, пупсичек.
— Нет. Во второй раз я на это не попадусь. Придумай что-нибудь другое. Я тебя знаю. Ты возьмешь мои яйца. И приготовишь. Всмятку.
— Ладно. Бургомистр заехал к нам сегодня, сразу, как его выпустили из тюрьмы, и все мне объяснил. Он держался за почки… наверное, это его больное место. Он все твердил мне, Гордон, что вовсе не хотел подставлять тебя… мол, это нелепая, прискорбная случайность.
В узких кругах местной политической элиты пристрастие бургомистра к юным девицам нескромного поведения отнюдь не являлось тайной за семью печатями, как и его привычка уединяться с ними в роскошном охотничьем домике в Топях.
— По-твоему, я
должен ему верить? — спросил Гордон хмуро.— Само собой, не должен. Ты не должен верить никому. Кроме меня. Ведь я твоя жена, — сказала Виктория и состроила самую умильную мордашку, на какую только была способна.
Гордон помедлил секунду, но подошел, сел рядом и закрыл глаза, стоически ожидая оплеухи. Но Виктория достала из сумочки платок, опрыскала своими духами и начала тереть ему лицо. Это было лучше оплеухи, хотя… не слишком.
— Что ты делаешь?
— Потерпи. Ты весь перепачкался в какой-то грязи. И копоти.
Гордона оскорбили и унизили, уволили, швырнули в грязь, заломили руки за спину, надели наручники, били ногами, затолкали в тюремную камеру, пырнули ножом, он четыре дня толком не спал и не ел, и ему настоятельно требовалась горячая ванна. Теперь оставалось вспомнить, почему он мечтал заниматься политикой. Виктория тем временем пошарила руками по его жаркому телу и тихо вскрикнула.
— Что такое? У тебя кровь? Ты ранен?
— Ерунда. Пытался донести до людей добро и истину… ну, они слегка разозлились из-за этого.
— Неблагодарные людишки, — проговорила Виктория ожесточенно.
— Ты неправа. Не все люди неблагодарные свиньи.
— Не все? Разве? А что с Таггертом? Почему ты его отпустил? Окажись ты на его месте, он бы тебя ни за что не пожалел.
— Знаю… но, дело в том, что я лучше его. Гораздо лучше. Гораздо! Я гораздо лучше многих. Гораздо! Лучше! Ты ведь поэтому и вышла за меня?
Виктория слегка смутилась.
— Не хочу с тобой спорить, пупсик… не сейчас… отчасти… но, главным образом, потому, что у тебя такая крепкая, аккуратная, твердая, подтянутая зад…
— Чего?
— Я говорю, твоя зад…
— Угу.
— И, к тому же, ты теперь губернатор, — прибавила Виктория воодушевленно.
Гордону не хотелось в очередной раз разочаровывать свою окрыленную жену, но пришлось.
— Временно исполняющий обязанности губернатора до внеочередных выборов, — поправил он, не в силах сдержать вздох сожаления.
— По-моему, это крохотные, малюсенькие, незначительные мелочи, — сказала Виктория и поцеловала его в колючую щеку. — Давай поедем домой. Макс буквально с ума сходит, все спрашивает, где ты. Эти люди справятся и без тебя. А если нет, ты вернешься и все исправишь. Как обычно.
— Не могу. Придется сперва подождать реакции Двора на отставку Таггерта и провал Продовольственной Программы, — огорчил ее Гордон.
Виктория явно не осознавала серьезности положения и надулась.
— Неужели это настолько важно. И сколько ждать.
— Двенадцать стандартных часов семнадцать стандартных минут. Ровно столько понадобится имперским военным кораблям, чтобы прибыть сюда с ближайшей военной базы Квадранта и начать бомбить наши мирные города и беззащитные деревеньки.
Виктория нервно рассмеялась и осеклась.
— Гордон, это невозможно!
— Да, это крайний и худший вариант событий, но мы должны быть готовы. Я не хотел говорить тебе, ты ведь и без того с ума сходишь из-за брата, но после того, что с ним стряслось на Дезерет, говорят, государь будто повредился в уме. Повсюду ему чудятся заговоры, бунты, народные восстания и волнения, происки сепаратистов.