Барчук
Шрифт:
– Вайми замолчала, на глазах заблестели слёзы.
– Что-то дописать или так оставить?
– Оставь так, – вдруг перешла она на ты, – хорошие стихи, но очень грустные.
– Тогда курить?
– Тогда курить.
Они прошли мимо соседних купе и вошли в совершенно тёмный тамбур. Она прикурила сигарету. Он стал смотреть в мелькание огней за окном и придорожных столбов.
– Холодно тут, – произнесла девушка.
– Есть малёк, извини, старею. Сам даже уже не догадался, что такой замечательной девушке может быть холодно, – он снял свой пуловер и укрыл её.
– А ты?
– Я привык к холоду.
– Спасибо.
Через пару минут они уже пили чай, вежливо предоставленный проводницей. Вайми
– Ты давно пишешь?
– Полгода.
– Не ври, их тут столько много.
– Я за полгода написал почти четыреста стихов, сами прут, ничего поделать не могу.
– Здорово. Я раньше тоже писала. Только я над каждым стихом по полгода сижу, – снова озарилось её лицо.
– А я иногда по 5 – 10 в день, многие потом рву. Хотя теперь почти не рву.
– Странно, не писал и вдруг начал писать…
– Сам удивляюсь, я стихи сам не люблю, не читать, не учить, а тут у самого попёрли. Видно, в наказание за моё невежество, – в этот момент его лицо стало словно излучать невидимый свет, а глаза из зелёных вдруг стали совершенно голубыми.
– Ты просто влюбился в женщину. Я тоже стала писать, когда влюбилась.
– Влюбился. Ты славная, всё-то ты знаешь. А чем занимаешься в жизни, в Москве зачем была? В гости или по делам?
– Я в командировке, от работы в наш филиал. Проверить, как они работают. Я самая молодая, вот меня и послали.
– Понятно, а чем ещё занимаешься, в свободное время?
– В гандбол играю. Состою в сборной Эстонии. Только уже старая стала, пора переходить на тренерскую работу.
– Старая?! Обалдеть! Что тогда обо мне тогда говорить, если мне скоро пятьдесят пять стукнет.
– Пятьдесят пять? Класс! Я думала лет тридцать пять, ну максимум сорок. Ты хорошо сохранился.
– Это я просто побрился, с седой бородой и усами я совсем как бабка Ёжка или Дед Мороз!
– Что-то я курить захотела, со мной пойдёшь?
– Идём, делать-то вовсе нечего. Можем в ресторан заглянуть, если есть желание?
– Нет, дома уже приготовили всего, ждут. Неудобно сытой приехать
– Тогда курить?
– Тогда курить, только снова свитер свой прихвати, в нём так уютно.
В тамбуре она снова прикурила, он накинул ей пуловер. В момент, когда он укрывал её, она поцеловала его руку… Что-то из забытой молодости вспыхнуло в нём. Лет семь он, любя безумно женщину, которая любила его, но отвергла потом, избегал всех остальных. А тут что-то снова нахлынуло, сорвало тормоза. Они не обращали внимания на проходящих иногда мимо них в соседний вагон пассажиров. Страсть, неуёмная страсть овладела ими обоими. Он не знал, что так повлияло на неё, ведь она знала его возраст. С другой стороны, ему было не до выяснения, он просто пошёл по течению, своеобразному Гольфстриму его жизни.
– Спасибо! – через минут сорок неподдающегося пониманию безумства произнесла нежно она.
В ответ он просто поцеловал её в прекрасный лобик.
Через полчаса всё повторилось вновь. Когда они вернулись, эстонцы уже вернулись и спали. Они тоже застелили тихо свои места и легли спать, через минут пять она пришла к нему и легла рядом, благо эстонцы были оба сверху.
На рассвете что-то разбудило его. Это был её взгляд. Она стояла и смотрела, как он спит.
– Мне уже пора, скоро выходить. Только не провожай, а то я разрыдаюсь. Молчи, не говори ничего. Спасибо за самую прекрасную в моей жизни ночь. Ты знаешь, каждая женщина с первых секунд улавливает в незнакомом мужчине, что он может стать отцом её детей. В тебе есть что-то такое, настоящее. Я сразу поняла, что хочу от тебя ребёнка. Прощай.
Он впервые за всю жизнь изменил своим правилам: не оставлять после себя следов и протянул ей свою визитку с телефоном и полными его данными:
– Звони в любое время суток, я буду ждать.
Поезд остановился. Вайми вышла из купе. Странная встреча двух совершенно разных людей, внезапная пронизанность чувствами друг к другу. Всё это осталось теперь позади, в их прошлом. Оба явственно понимали, что уже
никогда не увидят друг друга и не хотели причинять боль друг другу совсем не нужным провожанием.Часть VI. Таллин
За окном стали выплывать знакомые черты его любимого города. Он с детских лет с большим удовольствием приезжал сюда и любил бродить по узким проулкам старого города, слушать орган, читать старинные надписи, с любовью и уважением оставленные эстонцами на могильных плитах усопших. Здесь все с любовью относились к городу. Сохраняли его историю, дома, очертания улиц и… чистоту. Чистота города всегда пленяла его. Даже в советские годы здесь невозможно было увидеть на тротуаре спичку или окурок. За брошенный мусор можно было тут же огрести от прохожих. В городской транспорт все заходили не спеша, давки, привычной для Москвы, никогда не было. Простая столовая в Таллинне напоминала по качеству обслуживания больше ресторан. Слово «забегаловка» точно не подходило местным столовым. В магазинах всегда было всё. А о качестве продуктов можно писать целые статьи. Московского зеленого мяса, непонятной давности, или противного запаха от рыбы тут не было никогда. Очередей тоже он тут не видел. Максимум собиралось три-четыре человека. А уж чтобы писать номер очереди у себя на руке, как это было в Москве, тут бы не догадались никогда. Он раньше думал, почему такая разница, теперь он знал: Таллинн не проходной двор. Гости приезжают, но, попадая в атмосферу чистоты, начинают жить в соответствии. А в Москве тоже живут в соответствии. Как вы ведёте себя на помойке? Да просто приходите туда, чтобы выкинуть мусор, вот и в Москве так. Все просто приезжают, чтобы выкинуть мусор. В Таллинне почти не видно полицейских, порой промелькнёт пара девушек в форме, и то это дорожная инспекция. В Москве каждый третий либо полицейский, либо сотрудник ФСБ, либо депутат или представитель власти, либо пропиаренный выскочка. А хуже всего ведут себя их дети. Может, поэтому и грязи столько. Эти лица считают себя «сливками» общества, поэтому творят всё, что им вздумается, ну, словно свиньи. А где свинья, там и свинарник. В Москве крутятся самые большие деньги в России, поэтому приезжают заработать, наворовать, разбогатеть, одним словом, а после этого свалить в уютное тёплое местечко. Поэтому Москва для многих не родной город, а просто времянка, словно большая общага.
Барчук любил Москву. Это был город, в котором он родился, но понимал, что сделать ничего не возможно, пока МЭР города из начальника свинарника не захочет стать главой настоящего европейского города. Видно грязь устраивает всех: проще воровать.
Сестра почти не изменилась. С последней встречи прошло примерно два года. Это было под Золочевым. Хоронили брата их отца. Все старики уходили, оставив после себя память на земле в сыновьях, дочерях, внуках, внучках. Скоро и они с сестрой уйдут. Он давно уже готов к этому. Нет ни страха, ни сожаления. Он достаточно пожил, многое успел, многое увидел, не всё, но дети доделают, досмотрят, не успеют они, это сделают их дети… Главное, чтобы какой-нибудь индивидуум, возомнив себя самым-самым, не развязал новую и, скорее всего, последнюю войну. Мир постоянно сходит с ума. Люди разучились слушать других. Они слышат только себя, живут только собой. А ведь самое главное в человеке – это любовь. Любовь к себе, любовь через себя к ближним. Не самовлюблённость, или эго, а любовь.
– Устал? – первым делом спросила сестра.
– Да нет, не успел, ты-то как?
– Да всё хорошо. Ты совсем не изменился. Даже помолодел. Влюбился?
– Что, так похоже?
– Два года назад ты был другой, сейчас в тебе словно огонь горит, ты светишься изнутри. В старый город? Как обычно?
– Как обычно, – улыбнулся он в ответ.
Они побродили пару часов по старому городу, зашли в костёл, где он с восхищением, как в далеком детстве, разглядывал, словно в первый раз, великолепные витражи. Затем сели в машину и через пятнадцать минут были в трёхэтажном огромном доме отца. Половина дома принадлежала по наследству ему, половина – сестре. Он с большим удовольствием разжёг камин и сел в любимое кресло. Чарли, старый сеттер отца, лёг рядом, возле его ног. Было ощущение, словно он никогда не покидал дома, а постоянно жил тут.