Балаустион
Шрифт:
— Ко мне, мерзкие грекосы! Ну, идите сюда, подлые fellatori! — рычал Луций Ралла, обезумевшим львом метаясь перед толпой вооруженных врагов, потрясая мечом в здоровой руке и дико вращая налитыми кровью глазами. Вторая рука центуриона, укутанная в лубок, висела на перевязи. И впереди, и сзади — там, где колонну иноземцев атаковали вынырнувшие из темных улиц группы эврипонтидов — слышались звуки боя, блестела сталь, мелькали сине-белые плащи Священной Моры и алые сагумы преторианцев. И только в этом месте ярость единственного воина на миг остановила пыл нападающих. Несколько их товарищей, сраженные рукой свирепого римлянина, поливали кровью грязную улицу Афетаиду, прочие остановились, не дерзая напасть, как охотничьи псы, окружившие матерого волка. Как обычно, скоро сыскался тот, что был чуть храбрее — или
— Ну, чего остановились, дерьмососы? — рыжеголовый храбрец сопроводил свои слова смачным плевком под ноги товарищей. — Однорукого ублюдка забоялись? Вот посмешище, клянусь яйцами Геракла!
Не говоря более ни слова, Феникс, оскалившись, двинулся к возвышавшемуся перед ним римлянину. Но за миг до того, как устыдившиеся эфебы двинулись за рыжим «спутником», бой был уже закончен для него. Враг неуловимо увернулся от верного удара, черной тенью скользнул под воздетой махерой, тяжким ударом сбил с ног. Никто не понял, как смогло так быстро произойти, что Феникс, только что со скверной у рта решительно шагавший вперед, спустя миг лежит на мокрой земле, придавленный к ней тяжелой ногой в римской каллиге.
— Mors, kanis! — захохотал центурион, испанский меч кровожадно блеснул в свете факелов.
И тупо звякнул о землю, выпав из ослабевших пальцев. Опешив от неожиданности, Валерий Ралла уставился на серый клинок, вонзившийся ему в правый бок, под мышку, в вырез панциря. Статный воин в доспехах Священной Моры описал полукруг, поворачиваясь к римлянину лицом и резко выдернул меч. Вскрикнув, преторианец упал на колени, когда он поднял глаза, их наполняла мутная злоба.
— Так ты исполняешь свой долг, да, грек? — задыхаясь, выплюнул Ралла, неуклюже пытаясь встать. — Так, присягнувший, защищаешь послов Республики?
Страшный, словно само возмездие, воин Моры замахнулся…
— Что ты делаешь, Антикрат? — в обычно невозмутимом голосе полемарха Деркеллида звучал гнев. Полемарх стоял безоружный, скрестив руки на груди, блестя колючими глазами.
В неверном свете лицо Антикрата с отхлынувшей от щек кровью казалось маской мертвеца.
— Делаю свой выбор, будь он проклят, — сквозь зубы процедил он, но отступил на шаг и рывком помог Фениксу подняться на ноги.
— Молодец, Антикрат, — бросил рыжий «спутник», глянув на друга, и завопил, уже во все горло:
— Эй, в мечи проклятых! Вперед, утопим их в дерьме!
Эврипонтиды — злоба и сталь — ринулись за ним. Навстречу им встали преторианцы, Священная Мора и охранники ахеян…
Случившийся утром холодный и презрительный дождик равнодушно смыл с Афетаиды кровь, так и не успевшую засохнуть.
«Много случилось злодейств в тот день и в ту ночь, но сутки следующие заставили Спарту содрогнуться. Отряды вооруженных граждан врывались в дома тех, кто когда-либо проявил себя Эврипонтидов врагами и убивали их без всякого суда. Пострадали десятки магистратов из тех, что при Агиадов правлении занимали видные посты, и немалое количество неповинных — иные из сторонников победившей партии сводили личные счеты либо шли на злодейство из стремления обогатиться за счет жертв, ибо имущество виновных подлежало конфискации. Были убиты геронты Бистонид, Нофон и Херсий, полемарх Маханид, глава Лимнейского отряда, стратег Феокид с сыновьями, хилиарх Алкей, братья Клеодей и Локсий, родственники Агиадов, и множество людей рангом помельче, в том числе, между прочим, престарелые Агесиполид и Гиппогения, виновные лишь в том, что являлись родителями известной мечницы Арсионы, младшего из Агиадов соратницы. Но более всего поразило умы (и добавило Пирру дурной славы) убийство вдовствующей царицы Тимоклеи…»
Дымок, струившийся от кадильницы с благовониями, причудливо плясал, колыхаемый гулявшими по дворцу сквозняками. Царица неподвижно сидела на застеленной покрывалом с кистями скамье, опершись локтями на массивную подставку бюста Агида и опустив лоб на сжатые в нервный замок руки. Помимо гипсовой головы покойного царя, в этой маленькой комнате в самом дальнем конце гинекоя висели картины с его изображением, доспехи, оружие и некоторые драгоценные предметы, принадлежавшие когда-то Агиду. Вместе с рассветом, серым ручейком втекавшим через единственное окно, пришел холод, от которого царицу не мог
защитить даже добротный двойной хитон из пуховой шерсти и накинутая на плечи плотная хламида с капюшоном. Самое время было кликнуть рабов, чтобы растопили очаг или принесли наполненную углями переносную печку, но дворцовая челядь разбежалась, попрятавшись в самые укромные уголки старого здания, да и царице, оцепеневшей, обратившейся в слух, и в голову не пришло бы сейчас заботиться о комфорте.Во дворце Агиадов хозяйничали враги.
Агесилай с Леотихидом, а также их дядя Демонакт покинули дворец два часа назад, на исходе ночных часов. Отход Агиадов прикрывало небольшое войско, состоявшее из ближайших друзей и «спутников», практически полного состава «белых плащей» — кроме погибших и раненых — и двух третей отряда номаргов. Оставшаяся треть (по большей части солдаты лоха гиппагрета Иамида) при вести о готовящемся уходе из Спарты отказалась подчиняться Эврилеонту, покинула дворец, и, по всей видимости, перешла на сторону Эврипонтидов. Эврилеонт и Ясон остались верны Агесилаю, и Тимоклея не переживала за жизнь царственного сына, пока с ним эти мужи из рода гигантов. Без труда пробившись сквозь обложившую дворец и ожидающую утра редкую толпу мятежников, отряд изгнанников Мессенской дорогой благополучно покинул город.
Стервятники до первого солнечного луча не решались войти в цитадель царя, но с приходом утра, умножившись числом и заразившись дерзостью от прибывших к ним лидеров из стана Эврипонтидов, сорвали с петель ворота, которые никто больше не охранял и, щерясь сталью, ввалились в выложенный квадратными каменными плитами внутренний двор. Это было последнее известие, принесенное царице бледным управляющим, после этого она отпустила его спасать собственную жизнь, а сама уединилась в уже упомянутой комнате, превращенной со дня кончины супруга в его поминальную, и принялась ждать. Не чего-то определенного, а хоть чего-нибудь, любого живого события, способного вырвать ее из тяжелых и липких сетей внезапно прихлынувшего мертвящего страха. Впору было самой идти навстречу мятежникам, чтобы ускорить этот момент, но страх придавил плечи и отнял ноги, — царица вдруг поняла, что боится самого начала близящегося унижения. Видимо, годы, проведенные в относительном благополучии, все-таки подточили ее волю и самообладание, и напрасно она так бравировала перед сыновьями…
Нет, не напрасно! Лучше испить чашу унижения и страха разом, до дна, но пережить эту горечь единожды, чем отравить себе этим вкусом весь остаток жизни. Все так. Но почему тогда так страшно, великая Богиня?
Внезапно гулкие шаги и грубые голоса раздались на галерее почти за самой дверью — мародеры, наконец, добрались и сюда. Из кухонных помещений донесся звон опрокидываемой на пол утвари и женский крик, и сразу вслед — грохот распахивающихся дверей. Тимоклея сделала над собой усилие, чтобы не вздрогнуть и не обернуться.
Вошедшие в помещение мужчины не сразу заметили в полумраке неподвижную, задрапированную тканью фигуру.
— И здесь никого, — разочарованно констатировал молодой голос с легкой шепелявинкой. — Все крысиное семейство ударилось в бега.
— Проклятые негодяи, — злобно произнес второй. — Я-то надеялся, что Агиады так легко не сдадутся, будут сопротивляться. Так хотелось попробовать их крови… А они… тьфу, погань! «Смелый убежит, но не уступит!» — вот девиз этого дома.
— А латы и мечи они оставили, чтобы было легче драпать, — хохотнул второй. Раздался громкий лязг — висевший на стене парадный панцирь Агида был сброшен на пол.
— Не смей! — прошипела, взвившись, Тимоклея. Гнев пересилил страх.
Молодые воины резко обернулись.
— Царица! — отвалившаяся долгая челюсть первого напомнила Тимоклее кого-то, хорошо знакомого. Второй тоже был знаком ей — Лих по прозвищу Коршун, один из самых оголтелых головорезов Эврипонтида.
— Убирайтесь вон, мятежники! — в темных глазах Тимоклеи плескалась ненависть. — Чума и проклятие богов на ваши головы!
— Хо! — в белесых глазах высокого, жилистого Лиха зажглись красные огоньки. — Хо! — повторил он, и, не переставая пронзать взглядом царицу, выбросил вперед ногу. Граненый столб-подставка опрокинулся, и бюст царя Агида, ударившись о мозаику пола, обратился гипсовой крошкой и грохотом.