Балаустион
Шрифт:
— И все-таки одолел Леотихид. Самого Горгила! Какая жалость, что не наоборот!
— Согласен. Теперь Рыжий собирает славу. В городе на каждом углу звонят о его подвиге, а голову Горгила выставили на торговой площади.
— Неужели спартанцы отвернулись от Эврипонтидов? Стратег Никомах сказал, что номарги должны охранять Пирра от горожан.
Тисамен поморщился.
— Агиады травят спартанцев подлыми россказнями, что Пирр убил отца ради того, чтобы получить трон. На похоронах Павсания Агесилай сказал, что позаботится о том, чтобы злодейски умерщвленный царь не остался неотмщенным. Делал вид, что глубоко сожалеет, такую речь толкнул… «Погиб великий спартанский царь», «человек великой души», «последний из героев»… Можно было
Галиарт удивленно прицокнул языком.
— Я раньше не замечал за Хромоногим такого лицемерия. Он хоть и был мерзавцем, но… почти честным.
— Власть портит людей, — глубокомысленно изрек Тисамен. А Агесилай — это уже не тот ирен, что бил нас по зубам, а царь. Царь Спарты.
Страхи Галиарта подтвердились: город встретил их молчаливой враждебностью. Завидев царевича и его конвой, спартанцы останавливались и провожали его взглядами, исполненными презрения и ненависти. Иногда звучали проклятия и издевательства, но хуже всего было именно молчание — зловещее, иссушающее и липкое. Дорога к улице Медников превратилась для Пирра — и страшно переживавшего за царевича его окружения — в настоящую пытку. Последней каплей явилось зрелище почти пустого двора особняка тетки Ариты. Двенадцать дней назад, когда они уезжали, двор был заполнен толпой молодцеватых вооруженных граждан, сейчас же у ворот стояли лишь несколько товарищей по агеле.
Пирр, однако, держался стойко. Ровно и дружелюбно попрощавшись с конвоирами-номаргами, он поприветствовал друзей и прошел в дом. Остальные, в том числе и Иамид, пошли за ним.
Леонтиск даже самому себе не мог признаться в полной мере, какое облегчение он испытал, увидев мертвого Горгила, когда смешанный отряд из эврипонтидов, воинов Священной Моры и номаргов ворвался в один из потайных коридоров Персики, где разыгралась последняя битва мастера-убийцы. Номарги, почему-то не проявив к персоне афинянина ни малейшего интереса, покинули Персику вместе с Леотихидом и его лохагами, а Леонтиску стоило большого труда скрыть свою радость перед хмурыми и злыми друзьями. Зловещая тень предательства, затмившая свет жизни молодого афинянина и висевшая над головой дамокловым мечом разоблачения, вдруг рассеялась, и Леонтиск снова мог быть прежним самим собой. Конечно, беды и проблемы не умерли вместе с Горгилом, и не было им числа, но теперь афинянин чувствовал себя способным устоять против любого несчастья.
За те несколько дней, что прошли с похорон царя Павсания до прибытия триеры с царевичем Пирром на борту, Леонтиск несколько вернулся к реальности, но все равно нет-нет, да ловил себя на мечтах о будущем. Мечтах, преимущественно окрашенных в радужные тона. Леонтиск уже твердо определил свое будущее, крепко связав его с судьбой спартанского царевича, который когда-нибудь станет царем. Обязательно станет, опровергнув нелепое обвинение в убийстве отца. Пока во главе лакедемонских судей стоит эфор Фебид, справедливейший из людей, по-иному и быть не может.
И когда получат по заслугам враги, и когда залечатся раны и оплаканы будут потери, настанет пора отпраздновать победу и повеселиться. Уж он, Леонтиск, предоставит друзьям такой повод, ведь ждет его в родных Афинах некая прекрасная и бесшабашная дочка архонта.
Свадьба! Устроим ее с великим размахом. Все-таки он не кто-то там, а спутник самого царевича Спарты. Молодой Эврипонтид будет шафером, об этом существовала давнишняя договоренность, так что церемония, без сомнения, пройдет с большой помпой. Соберется пол-Спарты, нужно не забыть пригласить и некоторых из афинян. Обязательно — доброго Терамена Каллатида, который столько сделал и делает для них обоих. И старину Менапия с его семьей, — Леонтиску еще предстоит очень тяжелый разговор с обоими отцами по поводу злосчастной гибели их сыновей.
Простят ли они его?Леонтиск вздохнул. Есть и еще одна проблема: приглашать ли собственного отца? Еще пару месяцев назад, до своей злосчастной поездки в Афины, молодому воину и в голову не пришло бы задать себе подобный вопрос. Но теперь, когда отец оказался одним из тех, кто подготавливал убийство царевича Пирра… По существу, отца нужно считать теперь врагом. Однако все в душе Леонтиска протестовало против такого решения. Как же так? Никомах всегда был добр к нему, принимал участие в его воспитании, всегда помогал советом и деньгами, гордился им, и совершенно искренне желал ему счастья… И теперь все это — псу под хвост только из-за того, что жизнь привила Леонтиску иные политические пристрастия? Политика отнимет у сына отца, а у отца — сына?
Смириться с этим было невозможно. Нет, они просто обязаны помириться. Если отец признает право сына на самостоятельное определение своих взглядов и своей судьбы, Леонтиск найдет в себе силы простить отцу участие в гнусном заговоре. И, может быть, сможет уговорить Пирра не преследовать афинского стратега своей ненавистью. И тогда присутствие отца на свадьбе станет возможным. Увы, в отношении родственников Эльпиники на такой прогресс нечего было и рассчитывать. Хвала богам, что сама она — девушка решительная, и не побоится покинуть семью ради новой жизни с любимым.
Леонтиск по привычке прикрыл рукой растянувшую губы улыбку, огляделся. Он сидел на ступенях особняка Эврипонтидов, ожидая возвращения отправившихся в Гитий товарищей. И царевича Пирра, человека-глыбы, героя, которого афинянину не хватало до неприличия. Сердце Леонтиска радостно забилось, когда он увидел, как вскочил со своей скамьи и бросился открывать ворота привратник Орбил. Через дюжину мгновений тяжелые ладони Эврипонтида хлопали его по плечам, и голос с металлической хрипотцой участливо расспрашивал о руке.
— Готов служить, командир! — по-военному отвечал Леонтиск, привычно отдаваясь плену желтого волчьего взгляда Пирра.
А потом подошли друзья, сопровождавшие царевича на Крит. Ион, Галиарт, Тисамен, Феникс — боги, как он по ним соскучился! И Лих с Аркесилом здесь. Они снова все вместе, за исключением Энета, да будет ему покойно в царстве теней.
«Спутники» не успели обменяться и несколькими словами, как на крыльцо вышла тетка Арита. Ее черные глаза были наполнены влагой, но голос не дрожал.
— Род Эврипонтидов приветствует своего нового главу. Проходи в дом, сынок, высокие гости желают поприветствовать тебя.
Пирр осторожно обнял сестру своей матери, для чего ему пришлось изрядно развести руки, а она наградила его звучным поцелуем в лоб. После этого все направились в экседру, где, как уже было известно, ожидали полемарх Брасид, стратег Никомах и советник Мелеагр — старший состав партии эврипонтидов. Дополнил его прибывший с царевичем секретарь Гермоген, сухо поприветствовавший военных и окативший подозрительным взглядом Мелеагра, перебежчика из вражьего стана.
После приветствий и соболезнований Пирр приступил к рассказу о произошедшем на острове несчастье. Слушая в оба уха, Леонтиск скользил глазами по лицам собравшихся.
Пирр занял свой любимый высокий стул у камина, напротив него, массивный и мрачный, сидел полемарх Брасид. Казалось, что у старого полководца прибавилось седины, и сам он как будто сильно сдал с тех пор, как Леонтиск видел его в последний раз. Когда Иамид с безразличным видом примостился недалеко от царевича, Коршун демонстративно, с угрожающе выдвинутой вперед нижней челюстью, расположился между ними. С другой стороны, глядя на старшего брата искрящимися глазами, устроился Орест. Мелеагр и Гермоген, искоса поглядывая друг на друга, постарались занять места как можно дальше друг от друга. Стратег Никомах и «спутники» царевича расселись на скамьях, тянущихся вкруговую вдоль стен. Ион, как обычно, разложил на коленях дощечки для письма.