Ай эм эн экта !
Шрифт:
– Нэ Хераля, а Хилари...
– Та хай вона сказыться! Йийи Бил прыблудил, скурвился, падлюка - от так йийи за нас усих!
В душном полумраке вагона я не мог разглядеть без устали болтавших бабенок, да и не интересно было, не весело как-то от их умозаключений. Мне дышать нечем, и вообще на душе вдруг муторно сделалось, несмотря на подписанный договор, а они пустомелят без перерыва, будто этот вонючий телятник как раз их стихия. А может, и так - чё они в жизни видели-то, кроме хвостов коровьих, а тут в кино попали, им и весело.
– А куда это мы, собственно, телепаемся?
– слегка раздраженно спросил я сидевшего рядом парня, того самого, которому отдавил ногу, когда протискивался по вагону.
Он пожал плечами, улыбнулся, как мне показалось, несколько смущенно и ответил:
– Казалы, до места зъёмок.
Чему
Кстати, в кино и собственную смерть можно пережить. И вот уже какое-то болезненное любопытство щекочет под ложечкой, и одновременно покойно на сердце: ведь все понарошку, все равно будешь жить, как бы ни измазали тебя гримеры мосфильмовской кровью. И еще, может быть, самое главное, именно потому, что все понарошку, ты как бы от собственных бед и проблем отдаляешься. Ты воспарил - о мечта! О волшебный, приснившийся мир!
Я повернулся и уставился в узехонькую щелочку меж вагонными досками. Мимо бежали осенние деревья - такой яркий, жаркий от красок мир, золотой, багряный - живой. Листочки трепещут, переливаются, и стволы мелькают, словно межкадровые линии... "В багрец и золото одетые леса..." Нет, ничего не придумаешь прекраснее и естественнее природы, вот оно - самое великое кино, разворачивается за черной стеной вагона.
Конечно, друг "Самсунг", ты, нашпигованный компьютерными мозгами, никогда не оценишь это единственно чистое изображение. А я, как предстанет передо мной это простое чудо, как глотну эту свежесть бескрайнюю, такую непонятную возвышенную грусть ощущаю, вот уж воистину печаль становится светла, и так мне жить хочется!.. Наивно и смешно, скажешь, нынче-то. Да я и сам стесняюсь, как маленький мальчик на новогодней елке.
Мой сосед вдруг заговорил, очевидно, обращаясь ко мне:
– Да-а, Горбачев - это точно нечистая сила. Как к власти пришел, так землетрясение в Армении, поезда пассажирские начали сталкиваться, подводные лодки тонуть, "Адмирал Нахимов" вот потонул. А как в Киев приехал, ну, у вас тут курорт, говорит. Только уехал - Чернобыль рванул.
– Зато войска из Афганистана вывел, - возразил я, не отрываясь от своей щели.
– Хм, вывел...
– усмехнулся парень.
– Вывести-то он вывел, а Карабах? Абхазия? Приднестровье? Да та же Чечня? Ну и вообще преступность? Война же это как зараза, как раковая опухоль. Вот тебе и "вывел", получается... войну на свою территорию. Як то кажуть: вин в хату - та й лыхо позаду.
Что-то блеснуло в вагонном полумраке, отразив случайно прорвавшийся в щель солнечный лучик, какая-то металлическая деталь - я заметил боковым зрением. Повернулся, пригляделся: металлическая штука поблескивала на ноге моего соседа. Нож, что ли, у него за ботинок заткнут? Он поймал мой взгляд, задрал штанину до колена, похлопал по голени и объяснил, как прежде, неловко улыбаясь:
– Протез. Далы якийсь древний. Музейный, кажуть. У мэнэ свий, знаешь, який удобный...
– Ты без ноги, что ли?
– удивился я.
– Ага, - все так же улыбался парень.
– Знаешь... Афган... Там... Такэ дило.
– А не трудно на съемке-то будет?
– Та чёхго там трудно? Я сам напросывся... А им потрибно на протезе. Я, это, хочу жинци на подарунок заробыть. Вона ув мэнэ классная, таких нэма бильше.
– Ну ясное дело.
– Не, точно! Уявляешь, мэнэ колы ув Ташкент ув хгоспиталь привэзлы, вона
вже там мэнэ чекае. Я ей не писал, думаю, на черта я ей безногий-то? Цэ ж не Отечественная война, кругом мир, все здоровы... А она все за мной ходила, як маты прямо. Я спочатку соромывся, нажену йийи, а вона знов. Мы ж даже нэ булы нарэчени, так, тилькы ув школи трохи дружилы. Ув мэнэ такэ враження, що вона мэнэ безнохгохго-то шче бильше полюбыла.– А я думал, любви нынче нет, инфляция...
– Любовь есть и всегда будет, надо только вокруг смотреть и, главное, видеть, а не в собственном пупе ковыряться.
– А высоко у тебя ногу-то... того?
– А-а-а... Да шче побачишь. Я ж и нэ повоював зовсим. Тилькы в Кандахгар прибыл, машина на мину наехала, ну, меня и выбросило. И из життя бы зовсим выбросило, як бы нэ Людмилка моя. Вона ув мэнэ малэнька така, а колы за мной ув хгоспитале ходыла, так ее зовсим за мою молодшу сестренку прыймалы. Ей бы тоди шче ув куклы хграты... Ось знайшла соби куклу безнохгу.
– и он опять, улыбаясь, похлопал себя по протезу.
И я улыбнулся:
– Ты тоже молодо выглядишь. Тебе ж уже за тридцать, наверное?
– Ну безумовно. Трыдцять два.
– О! И мне тридцать два. Возраст Христа приближается. А дети у вас есть?
– А то як жеж?! Як у всих людэй. Оксанка та Андрийка. Андрийка, той вже ув школу пишов... Та, зараз така школа... Прыходыть до тещи та й каже: "Бабцю, трэба кожен ранок прапор Украйины на двори пидийматы". Вона йёхго ув ранци будыть, а вин як скочыть та як заспивае: "Шче нэ увмэрла Украйина, ни слава, ни во-о-о-ля..." Она злякалась, а вин смие-э-ться... Такый хлопэць розумный, увсэ кращче взрослых розумие. Слухай, ты знаешь, що у них в учебниках зараз пишуть? Великая Отечественная война - цэ, оказывается, була война русских с немцами, представляешь?!
– Это что, - отозвался я.
– Мне вон матушка написала, у них в России уже появились учебники, где вообще Отечественная война - это только лишь Вторая мировая, и то в основном в Африке... Англичане да американцы все побеждают.
– Ну а як жеж, - усмехнулся инвалид.
– Щоб зналы свое мисце. Увсих нас вообще скоро в резервацию... як индейцев.
Наступила пауза. Словно косточки на счетах времени, пощелкивали на стыках колеса. Все-таки я никак не мог как следует разглядеть в вагонном мраке этого афганца. На одном военном кладбище я однажды видел памятник солдату. Бронзовое лицо смотрело на меня необыкновенно по-живому. Такая сила, такое мужество на все времена и скорбь. Все он знал и про землю нашу, и про нас, про нашу жизнь и смерть. Почему-то лицо моего собеседника представлялось мне вот таким, как у того бронзового солдата.
– Ты куришь?
– спросил афганец.
– Не-а, - помотал я головой.
– А я пойду покурю.
Он поднялся и стал протискиваться к зарешеченному окошечку. Под ним курильщиков уже собралась изрядная компания. Мужички задирали головы, норовя выпускать дым точно в оконце, но он, окаянный, все равно наполнял телятник. Дышать практически было нечем, во всяком случае, я задыхался, притом не только от духоты и дыма, но и от неслыханной несправедливости: как это так, я, профессиональный актер, должен ехать на съемочную площадку вместе с массовкой в каком-то вонючем телятнике, как скотина. Нет, я Франческе выдам по первое число! Я понимаю, что она мне решила отомстить, но и я не лыком шит, я тоже ей могу устроить... русскую баньку. Так унижать! Ё-моё, да что я для них, в конце-то концов, гад подкожный?! Я - актер! Ак-те-о-ор! Как же это по-английски? Ай эм... Актер, актер... Эктэ! Ай эм эн эктэ... Я не могу в этом вагоне... Ай эм эн эктэ... Айэмэнэктэ, айэмэнэкта......
Так, твердя "айэмэнэкта", словно медитационную мантру, я вдруг провалился в сон.
Подскочил оттого, что меня чуть ли не пинали ногами, спотыкались об меня, падали и ругались на чем свет стоит. Толпа подхватила и понесла в распахнутые двери вагона, точно это была огромная всасывающая воронка. По доскам вместе со всеми я сбежал на землю, щурясь от непривычно яркого света. Хоть и солнце светило - шел мерзкий, холодный дождь, и все вокруг поеживались и морщились. Я ошалело оглядывался по сторонам, но тут меня кто-то так сильно ударил чем-то тяжелым под самую лопатку... Больно! Я чуть не упал - уперся руками в размокшую глиняную жижу. Оглянулся - солдат в блестящей каске замахивался на меня прикладом.