Артем Гармаш
Шрифт:
Покупателей в магазине было всего человек пять. Кто рылся в разложенных на прилавке книгах, кто у вертушки просматривал открытки-литографии. Говорили приглушенно. И так же вполголоса отвечали из-за прилавков продавщицы, молоденькие девушки с деланно серьезными, даже суровыми, как у молодых монашек, лицами. Но еще более напоминала монахиню, молодую игуменью, третья женщина, должно быть заведующая, так как продавщицы обращались к ней почтительно: Ивга Семеновна.
На вид ей было за тридцать. И время наложило уже свой отпечаток на ее лицо: усталость в глазах и едва заметные морщинки в уголках резко очерченного рта. Но стройная, словно выточенная, фигура, затянутая в темно-синее бархатное платье, явно противоречила выражению лица: каждое движение женщины было греховно. Недаром
Саранчук это сразу заметил, пока, пораженный увиденным, стоял, разглядывая все вокруг. Осторожно ступая, чтобы не стучать сапогами, подошел к прилавку.
Конечно, прежде всего он спросил «Кобзаря» (еще юношей в Ветровой Балке читал кое-что из произведений Шевченко — у Павла Диденко брал). Но «Кобзаря» не оказалось. Распродан весь.
— Жаль.
Начал выбирать из того, что было. Взял несколько брошюрок по сельскому хозяйству, а больше не знал, на чем остановиться. Ни одно название книги, ни одно имя автора ничего ему не говорило. «На распутье» Гринченко подержал было в руке — что-то как будто слышал об этом писателе, но никак не мог вспомнить — и положил на место.
— Почему вы? Книга хорошая, — неожиданно прозвучал за спиной приятный женский голос.
Саранчук быстро оглянулся и, слегка смутившись, улыбнулся женщине в темно-синем бархатном платье.
— Хорошая, говорите? Тогда давайте ее сюда, — и положил к отобранным книгам.
Заведующая предложила ему помочь в выборе книг. Спросила, для какой просвиты.
— Да нет, это я для себя. Пожалуйста, раз вы уж так любезны…
Женщина стала отбирать книги. Попутно расспрашивала, что он читал из украинской литературы.
— Кроме «Кобзаря», ничего больше.
— Ой! Значит, нужно наверстывать.
Она отобрала порядочную кипу книг и еще продолжала отбирать. Саранчук забеспокоился — хватит ли у него денег? А остановить ее почему то стеснялся. Наконец решился. Спросил шутя: не достаточно ли для первого раза, чтоб в голове не перепуталось? Продавщица подсчитала — на пятьдесят с чем-то рублей.
Расплатившись, поблагодарил заведующую, простился и уже собирался выйти. Но в это время открылась наружная дверь, и в магазин вошел старик с кипой газет на плечах. Все кинулись к прилавку. Саранчука это заинтересовало, и он задержался. А когда, подсчитав газеты, стали продавать их, Саранчук тоже взял экземпляр.
Это была местная газета «Боротьба», орган уездного комитета партии украинских эсеров и уездного комитета «Крестьянских союзов». На первой странице большими буквами напечатан был «Приказ», в котором атаман куреня имени гетмана Полуботько, некий Щупак, объявлял себя начальником местного гарнизона и требовал от населения Славгорода в течение суток сдать все огнестрельное и холодное оружие, не собираться на улице группами больше пяти человек и прочее. Саранчук не стал читать, потому что еще раньше, на улице, просмотрел этот приказ на афишной тумбе. Перешел к отделу телеграмм. Но и телеграммы были устаревшие. Еще в Киеве узнал эти новости. Вернулся к передовице. В левом углу сверху шапкой стоял заголовок: «Украина — для украинцев». А в статье излагалась история конфликта между Центральной радой и Советом Народных Комиссаров, причем излагалось, конечно, так, что все было шиворот-навыворот. Дальше автор делал экскурс в историческое прошлое Украины. И, наконец, перепрыгнув прямо из XVIII столетия в сегодняшний день, приветствовал казаков полуботьковского куреня, «щирых сынов Украины», от имени всей Славгородщины бил им челом и призывал…
Но на этом Саранчуку пришлось прервать свое чтение: заведующая, до сих пор молча читавшая газету, положила ее на прилавок и, обращаясь не то к продавщице, не то вообще к присутствующим и ни к кому в частности, произнесла негромко:
— А наш Диденко молодец!
Саранчук повернул голову в ее сторону. Но чиновник опередил его:
— Вы думаете, это его передовая?
— Ну конечно. Кто ж еще у нас в Славгороде такой эрудит? Сразу видно — историк и поэт! — ответила она,
идя к кассе.Саранчук выждал, пока покупатель, получив сдачу, отошел от кассы, и спросил заведующую:
— Скажите, пожалуйста, вы Диденко называли. Как его зовут? Не Павло Макарович случайно?
Тонкие брови женщины слегка приподнялись.
— Павло Макарович. А вы его знаете?
— Ну как же! Земляки. Из одного села. Вместе в школу ходили.
— Вот как! — Она охотно рассказала ему, где именно можно найти Диденко: — По этой же улице пройти два квартала, и будет редакция газеты. Он там редактором. Только еще рано. — Она внимательно, несколько напряженно глядела Саранчуку прямо в глаза. — А пока вы можете у нас побыть. Если хотите, дам вам что-нибудь почитать. Вот скамейка.
— Спасибо. Но я лучше выставку ваших картин погляжу.
— О, посмотреть стоит!
Картин было здесь немало — действительно выставка. Перед одной Саранчук задержался. На задней стене, против входных дверей, висела эта картина. «Из похода» — стояла подпись под нею. А вверху табличка — «Цена 10 000 рублей».
«Ого, цена подходящая! Да кто ж ее купит?»
Правда, поглядеть было на что. Да и труда вложил художник немало. Сколько народу! И каждую фигуру надо ж было вырисовать. Считай, целое село подряд. И старых, и малых. Но чем внимательнее он присматривался к картине, тем очевиднее ощущал в ней неестественность, искусственность. Словно какие-то ненастоящие были и это село, и люди. Хоть бы вот этот старик с краю, с седыми усами по самые плечи, в белоснежной вышитой рубахе. Никак не представишь, что клепал он косу у сарая, а тут крик: «Едут!» Или вот эта молодуха с ребенком на руках — белолицая, незагорелая. Словно переодетая панночка. Да и сами казаки… «А впрочем, — оборвал себя Грицько, — ведь это ж художество». И чтобы вернуть очарование картиной, он щурил глаза — не так заметны тогда были недостатки ее.
…Край села. К ветрякам высыпал народ встречать казацкий отряд. Старые матери, седоусые отцы, молодицы с грудными детьми на руках, девчата, наряженные в свои праздничные плахты и керсетки. И каждая глазами жадно ищет своего сына, мужа или жениха. А те, на взмыленных конях, в красных и зеленых жупанах, с пиками в руках, подъезжают гордые, суровые и сдержанные. Но что там на сердце у каждого?
Саранчук и сам почувствовал радостное волнение, словно тоже ехал среди них, такой для кого-то родной и желанный. Вот-вот, еще несколько шагов — и среди радостных возгласов, воплей, причитаний, которые подымутся сейчас на выгоне, один женский крик ударит ему в самое сердце: «Грицько, голубь мой!»
Саранчук не слышал даже, как заведующая подошла и остановилась за его спиной. Так прошло, может, несколько минут… Вдруг, будто от какого-то внутреннего толчка. Саранчук обернулся и растерялся в первый миг, неожиданно встретившись лицом к лицу с заведующей. Та улыбнулась и сказала тихонько:
— О, да вы знаете, на что смотреть…
— Интересная картина, — как бы оправдывался Саранчук. — И, как видно, историческая.
— Казацкая эпоха. Вероятно, шестнадцатый — семнадцатый век. Картина интересная. Очень! Какой напряженный момент изобразил художник! Вы только присмотритесь, как выписана каждая фигура, сколько экспрессии в изображении всадников! И какая гамма переживаний на лицах женщин!
— Прямо как живые! — восторженно присовокупил Саранчук и невольно снова припал взглядом к картине.
Вдруг оторвался и быстро перевел взгляд на заведующую:
— Слушайте! Да вы только посмотрите на эту женщину в синей керсетке. Право же, на вас похожа.
— На меня? Да что вы! — с удивлением подняла брови Ивга Семеновна. И в свою очередь заинтересованно поглядела на картину.
Но и удивление ее, и заинтересованность были наигранными. Именно она и позировала некогда Дорошенко для этой женщины в синей керсетке. И, конечно, была похожа. И знала это. Правда, давненько это было, более десяти лет прошло с той поры. На картине эти годы не отразились, а на ней… Потому-то в последнее время она уже не любила, когда кто-нибудь открывал это сходство: знала, что сравнение будет не в ее пользу. Вот и сейчас она помолчала минутку, потом пожала плечами: