Армагеддон в ретроспективе
Шрифт:
— Что же ты поставил на первое место? — спросил Коулмен с неподдельным интересом.
Доннини поморщился. Клайнханс тоже. Благодаря книжечкам нравственный конфликт между Доннини и Нипташем обозначился еще резче, обострился до крайности. Рецепты, которые предлагал Нипташ, были вульгарно-колоритными, сочиненными прямо тут же. Не то у Доннини: все тщательно проработанное, настоящее, изысканное. Коулмен разрывался между этими двумя крайностями. Это был конфликт гурмана и обжоры, художника и материалиста, красоты и чудовища. Доннини радовался любому союзнику, даже капралу Клайнхансу.
— Погоди, ничего не говори, — попросил Коулмен, листая страницы. — Сейчас я открою
— Убираю мед, — решительно заявил Нипташ. — У меня давно появились сомнения. Теперь точно знаю — я ошибался. Мед с яйцами — это не сочетается.
Коулмен сделал в книжечке пометку.
— Ну и? — спросил он выжидающе.
— Сверху — расплавленный шоколад, — объявил Нипташ. — Большой кусок расплавленного шоколада — шлепаешь его сверху, а дальше он растекается, заливает все блины.
— М-м-м-м-м, — проурчал Коулмен.
— Только и разговоров что про еду, — фыркнул капрал Клайнханс. — Целыми днями, изо дня в день — еда, еда, еда! Вставайте. Работать надо. Черт бы вас драл с вашими книжечками. Между прочим, это мародерство. Вполне могу вас за это расстрелять. — Он прикрыл глаза и вздохнул. — Еда, — произнес он негромко. — Ну что толку обсуждать ее, писать о ней? Говорите о девчонках. О музыке. О выпивке, в конце концов. — Он протянул руки вверх, взывая к Всевышнему. — Что это за солдаты такие — целыми днями рецепты строчат?
— Можно подумать, что ты не голодный, — возразил Нипташ. — Чем тебе еда не угодила?
— Кормежки мне хватает, — отмахнулся от него Клайнханс.
— Шесть кусков хлеба и три тарелки супа в день — это «хватает»? — спросил Коулмен.
— Вполне, — подтвердил Клайнханс. — Я себя лучше чувствую. До войны у меня был лишний вес. А сейчас посмотри — я как мальчик. До войны от лишнего веса страдали все, потому что люди жили для того, чтобы есть, а надо есть для того, чтобы жить. — Он еле заметно улыбнулся. — Такой здоровой, как сейчас, Германия не была никогда.
— Что ж, тебе совсем есть не хочется? — не отступал Нипташ.
— В моей жизни, кроме еды, есть кое-что еще, — заметил Клайнханс. — Все, вставайте.
Без особого энтузиазма Нипташ и Коулмен поднялись.
— У тебя, папаша, из дула кусок штукатурки или чего-то еще торчит, — сказал Коулмен.
И они побрели на заваленную обломками улицу, а Клайнханс перевернул свое ружье и начал спичкой выковыривать из дула штукатурку, что-то бормоча про дурацкие записные книжки.
Из миллиона камней Доннини выбрал один поменьше, поднес его к тротуару и положил к ногам Клайнханса. Постоял, положив руки на бедра.
— Жарко, — заметил он.
— Для работы то, что надо. — Клайнханс присел на тротуар. — Ты до войны кем был, поваром? —
спросил он после длинной паузы.— У отца в Нью-Йорке итальянский ресторан — я помогал ему.
— У меня тоже было местечко в Бреслау. — Клайнханс вздохнул. — Давным-давно. Это же надо, сколько времени и сил немцы тратили на то, чтобы набивать брюхо дорогой жратвой. Ну не дурость ли?
Клайнханс посмотрел мимо Доннини, и взгляд его застыл. Он погрозил пальцем Коулмену и Нипташу, которые стояли посреди улицы, в одной руке у каждого был камень размером с бейсбольный мяч, в другой — книжечка.
— По-моему, надо добавить сметану, — говорил Коулмен.
— Уберите ваши книжки! — велел Клайнханс. — У тебя что, девушки нет? Уж лучше о девушке поговорите.
— Есть девушка, почему же ей не быть, — проворчал Коулмен. — Мэри зовут.
— И больше о ней нечего сказать? — спросил Клайнханс.
Коулмен озадаченно посмотрел на него:
— Фамилия Фиске — Мэри Фиске.
— Хорошенькая она, эта твоя Мэри Фиске? Чем занимается?
Коулмен задумчиво прищурился:
— Однажды я ждал, когда она спустится, а ее матушка как раз готовила лимонный пирог безе. Она взяла сахар, немного кукурузного крахмала, щепотку соли, залила двумя чашками воды…
— Давай лучше о музыке. Музыку любишь? — спросил Клайнханс.
— Ну а дальше что она сделала? — заинтересовался Нипташ. Он положил камень на землю и начал записывать в книжечку. — Небось яиц добавила?
— Ребята, ну хватит, — взмолился Клайнханс.
— Как же без яиц, — подтвердил Коулмен. — А потом и масло. Масло и яйца, да побольше.
2
Через четыре дня Нипташ нашел в подвале цветные карандаши — именно в тот день Клайнханс обратился с просьбой о том, чтобы его освободили от «провинившихся» и дали другое задание, но ему отказали.
Они, как обычно, вышли в город, и Клайнханс был в жутком настроении — он придирался к своим подопечным за то, что идут не в ногу и держат руки в карманах.
— Давайте, тетки, поговорите мне еще о еде, — подначивал он их. — Слава Богу, я этого больше не услышу. — С торжественным видом Клайнханс засунул руку в подсумок, достал оттуда два кусочка ваты и воткнул себе в уши. — Теперь могу думать о своем. Ха!
В полдень Нипташ пробрался в погреб разбомбленного дома, надеясь найти там банки с консервированными фруктами и овощами, какие хранились в уютном погребке у него дома. На поверхность он выбрался грязный и недовольный, грызя, за неимением лучшего, зеленый карандаш.
— Ну как? — спросил Коулмен с надеждой, глядя на желтый, фиолетовый, розовый и оранжевый карандаши в левой руке Нипташа.
— Шикарно. Какой аромат предпочитаете? Лимонный? Виноградный? Клубничный?
Он бросил цветные карандаши на землю и выплюнул зеленый им вслед.
Настал час обеда — Клайнханс сидел спиной к своим подопечным, задумчиво глядя на искалеченную линию горизонта. Из ушей его торчали два белых пучка.
— Знаешь, что сейчас было бы в самый раз? — спросил Доннини.
— Пломбир со взбитыми сливками, а сверху — орешки с сиропчиком, — быстро предложил Коулмен.
— И вишенками, — добавил Нипташ.
— Spiedini alla Romana, — прошептал Доннини и прикрыл глаза.
Нипташ и Коулмен выдернули из карманов свои книжечки.
Доннини поцеловал кончики пальцев.
— Бифштексы на вертеле по-римски, — пояснил он. — Берешь фунт рубленого мяса, два яйца, три столовые ложки римского сыра и…
— На сколько? — перебил его Нипташ.