Чтение онлайн

Опасаясь долго пребывать в неведении, Костричкин с волнением снял трубку и позвонил на работу. По голосу он узнал, что к телефону подошла тетя Поля, несколько обрадовался, надеясь незаметно выведать у простодушной доброй женщины про обстановку в парикмахерской.

— Пелагея Захаровна, здравствуйте! — начал Костричкин, нарочито подпуская слабости и печали в своя голос, чтобы уборщица убедилась, как нездоров заведующий. — Это Федор Макарыч говорит.

— Але, але… что-то плохо слышу… — раздалось в трубке. — Федор Макарыч, да?.. Отчего у вас голос такой, случаем не заболели?..

— Угадали, Пелагея Захаровна, жутко перекрутило меня всего, — переходя почти на шепот,

сказал Костричкин. — Что-то вовнутри все кверху дном переворачивается…

— Вы полежите… грелку хорошо бы… — посоветовала тетя Поля.

— Да я это самое… лежу, а на душе неспокойно, тревожусь за работу. Как там, вся вышла смена, никто не заболел?.. А то вчера Нина Сергеевна унылая вроде ходила… И Катя Воронцова что-то бледная была…

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — просила тетя Поля, — все у нас здоровы. И клиенты гужом идут… Вы поправляйтесь лучше скорее.

— Спасибо, Пелагея Захаровна, большое спасибо, — совсем тихо и немощно ответил Костричкин. — Что поделаешь, придется денька три-четыре полежать, да. Вы передайте там Глебу Романовичу, что занемог я… пусть за порядком последит.

После разговора по телефону Костричкин повеселел, не спеша побрился, съел тарелку кислых щей, которые нашел в холодильнике, а потом до самого вечера, пока не вернулась с работы Анна Григорьевна, все прикладывал к переносице согревающие компрессы.

Теперь Дмитрий уже не переставал думать о Кате, перед ним все стояли ее широкие янтарно-табачные глаза, ему слышался ее низкий тихий голос. Дмитрий думал о ней не только ночью, когда засыпал, но и в самые, казалось, неподходящие моменты: на утренней пятиминутке, в часы обхода больных, а иногда даже во время операции. И, странное дело, это его не раздражало, напротив, вспоминая о ней, он чувствовал в себе какое-то озарение.

Но в то же время это лишало Дмитрия привычного покоя, у него было такое ощущение, будто нечто неуловимо-волнующее все кружилось и кружилось перед ним, не позволяя ни на чем сосредоточиться. Ничего подобного ранее с Дмитрием не случалось, и чтобы покончить с беспокойным своим состоянием, он как-то вечером обрядился в новый костюм, повязал галстук и отправился в парикмахерскую. Придя туда, потоптался с минуту в зале ожидания, заглянул в салон и, убедившись, что Катя работает, сказал стоявшему возле кассы пожилому мастеру:

— Передайте, пожалуйста, Воронцовой, что ее ждут.

Вскоре Катя вышла, поразив его на этот раз чистотой и свежестью своего лица. Тут же узнав Дмитрия, она порозовела, упавшим до шепота голосом спросила:

— Это вы меня звали?..

— Катя, мне надо с вами поговорить, — решительно сказал Дмитрий, оправляя в волнений пиджак. — Я буду ждать, когда вы закончите работу.

— Я, право, не знаю… что вы хотели… — еще больше смутилась Катя и пожала плечами. — Но если…

— Да, да… вот именно, — бормотнул скороговоркой Дмитрий и, видя, что люди в зале ожидания на него смотрят, тут же вышел.

До десяти часов оставалось еще минут сорок, и он не стал торчать у парикмахерской, пересек тротуар и медленно зашагал вдоль сквера в сторону телестудии, радуясь тому, что Катя сразу его признала. Выходило, она тоже о нем помнила и, может, втайне ждала этой встречи, ведь недаром лицо ее вспыхнуло краской, да и в голосе было заметно волнение.

Скоро его обогнала небольшая группа иностранцев, которые громко и возбужденно разговаривали, сильно размахивали руками и все задирали головы, разглядывая Останкинскую телебашню с ее красными сигнальными огнями, с ярким поясом света, охватившим вкруговую

ресторан «Седьмое небо». В летние месяцы зарубежные туристы допоздна бродили по улице Королева, все любуясь подпирающей небо башней, и Дмитрий, привыкший к этому, обычно не обращал на них никакого внимания. Только когда слышал английскую или немецкую речь, то старался в нее вникнуть. А еще иногда что-либо отвечал туристам по-английски и по-немецки, желая проверить на практике свое знание языков. Но на этот раз мимо прошли итальянцы, и Дмитрий даже не посмотрел в их сторону.

У троллейбусной остановки он носом к носу столкнулся с Люсей, которая возвращалась домой и неожиданно вынырнула из-за кустов сирени. Хорошо зная свою сестру, он не обрадовался этой встрече, а наоборот, испугался, что Люся сейчас прицепится к нему, как репей, и загубит все дело.

— Слушай, что у тебя такое лицо? — усмехнулась она.

— Ты давай поточнее, — буркнул Дмитрий.

— Какое-то до глупости веселое…

— Брось, брось свои штучки, — недовольно сказал он. — Ты лучше шагай побыстрее домой. Там твои подружки телефон оборвали, весь вечер звонят…

— А ты не идешь?

— Мне человека надо встретить.

— Давай встретим вместе.

— Нет, нельзя. Тут такое дело… мужское, словом…

Люся вдруг закрутилась, завертелась вокруг брата. Она подпрыгивала, хлопала в ладоши, приговаривая: «Кадришь кого-то, кадришь!..» И хохотала на всю улицу.

— Замолчи сейчас же! — рассердился не на шутку Дмитрий. — А не то прямо здесь устрою тебе хуразузу. — Так для пущего устрашения называл он «пытку», которую устраивал Люсе за провинность, когда та была еще школьницей. Зажав между ног ее голову, он подхватывал сестру за живот, опрокидывал вверх тормашками и шлепал ладонью по заду. В детстве Люся больше всего на свете почему-то боялась именно хуразузы. Она и сейчас, услышав это слово, тут же отскочила в сторону, визгливо закричала:

— А я все равно подкараулю!.. Подкараулю!.. Вот увидишь… — И побежала к дому, несколько раз оглянулась.

Взбалмошная по натуре, Люся вполне могла из озорства проследить за Дмитрием, и, чтобы сбить ее с толку, он прошел еще немного по скверу, а потом неожиданно шмыгнул под арку, повернул обратно и дворами направился к парикмахерской.

Катя вышла почти ровно в десять. Дмитрий не сразу ее и узнал: слишком уж юной, тонкой и хрупкой показалась она ему без халата, в легком светлом платье, схваченном в талии узким поясом, в красных туфлях на высоком каблуке.

Приблизясь к ней, Дмитрий чуть поклонился, осевшим от волнения голосом сказал:

— Вы простите… за такую… навязчивость, но иначе я не мог. Не знаю, как все это объяснить… мне очень, очень захотелось вас увидеть…

Сейчас Катя была спокойнее, чем там, в зале ожидания, Дмитрий это заметил по тому, как она без суетливости, плавным движением поправила висевшую на плече сумочку того же цвета, что и туфли, как прямо и без напряжения посмотрела ему в глаза, когда он, неловко поклонившись, сбивчиво произнес первые слова. Да она будто их и не услышала и как-то просто, словно знала его давно, сказала:

— Проводите меня немного, если у вас есть время.

И тем самым точно груз сбросила с Дмитрия, и куда разом девалась его прежняя робость и скованность, ему вдруг стало совсем весело, и уже верилось, что всего-то он добьется, о чем мечтает, непременно сделает Дмитрий Булавин операцию в космосе. Нет, ничто его не убедит, никто ему не докажет, что мечтает он о пустом, ведь пока в космосе были только десятки, а когда туда полетят сотни и тысячи, то нельзя обойтись без хирурга, тогда он там будет нужен как воздух.