Шрифт:
Пролог «Явление стрелка народу»
Однажды, или как-то раз, в неком государстве, на рубеже величайших нравственных перемен, в – по большей части, на момент повествования предназначенном для рабочих специалистов по приёму, погрузке и размещению крупного рогатого скота в вагонах, небольшом захолустном городке без названия из развлечений для обрюзгших от пустой жизни мужчин в котором кроме продолжения рода, выпивки и морального унижения друг друга практически ничего не осталось, даже понимания великой божественной сущности мироздания – произошло не поддающиеся уродливому обывательскому здравому смыслу и захватывающее дух чувствующих красоту барокко красивых людей знаменательное историческое событие не только просто имеющее место в мифической реальности ушедшей печально
Вполне обыкновенным, очередным, ничем не примечательным жарким летним днём очередного уходящего лета, в уже упомянутый городок, который по непонятным и удивительным причинам с недавних пор временно «вышел из апатии» – забрёл согнутый мясницким крюком одинокий и вооружённый до зубов всадник.
Облачён незваный гость символически, по средневековым меркам, с ног до головы в чёрную одежду, без шляпы, но с головой, верхом на почти чёрной гнедой лошади без зафиксированного под хвостом животного обязательного (в черте города) специального мешка. Это был не призрак и не демон, а вполне себе живой человек. Почти живой.
«Ковбой» всполошил замученное умеренной засухой потливое, но расслабленное население отталкивающей грозной наружностью, двумя торчащими из штанов огромными револьверами с направленными дулами прямо на детородный прибор, изобильно замызганной запёкшейся кровью одеждой и жутковатым для человека не причастного к естественным наукам увечьем.
Один ответственный законопослушный гражданин и по совместительству свидетель «явления» в мгновение ока ринулся в участок, звать местного шерифа. Единственный наблюдательный и порядочный человек метнулся в убогий салун, к сведению, местный салун действительно убогий, в нём нет даже старого расстроенного пианино, в нём никогда не звучала музыка. Наблюдатель побежал не делиться сплетнями, напиваться и развлекаться азартными играми с мужиками, а прямиком, громко топая, на второй этаж, но не в охапку с продажной девкой, как принято, а по соображениям совести – звать доктора, поселившегося с недавних пор в скромной комнатушке напоминающей, как доктор себе сам возомнил по фанатичным соображениям: аскетичную монашескую келью с мини-баром. Большинство куда хуже меньшинства, везде, даже в крупных городах и в столице. Такие персонажи просто молча наблюдали за заблудшим путником и великолепным стрелком, судя по внешности, но соблюдая значительную дистанцию, в душе надеясь засвидетельствовать смертельную перестрелку, не принимая непосредственного участия в таковой. Гораздо хуже большинства лишь меньшинство большинства, таким в описываемом событии оказался беспризорный малец потехи ради метнувший камень в замученную лошадь всадника попав точно в глаз, после чего ретировался. Глаз, увы, в скором времени загноится и ни в чём не повинное благородное создание редкой масти ослепнет им насовсем.
Ковбой не был физически способен устроить столь желаемую многими, да и ему самому – рьяную перестрелку или догнать и отлупить чумазого босого беспризорника, чем следовало бы заняться и вообще что-либо, кроме как держась за окровавленный конец стрелы торчащий из живота не удержаться в седле и свалиться на землю, словно с небес, только с костлявой вздыбившейся истерично ржущей кобылы, подняв густое облако коричневой дорожной пыли. Это и произошло с незваным стрелком.
Замерла жизнь городская. Прервалась стройка. У большинства наблюдателей мужского пола непроизвольно ощутилось неприятное давление в заднем проходе от увиденного, но и даже это их не отвадило…
По истечении некоторого неопределённого отрезка времени навсегда потерянного в кромешной пустоте, приоткрыв глаза и всосав солоноватую влагу оставшуюся на отросших усах и бороде, после того, как ковбою местные выплеснули из лохани на обожженное запачканное лицо выцветшую воду – он узрел перед собой вытянутую бледную физиономию мужчины в фетровой шляпе, с ухоженными толстыми и широкими усами полностью закрывающими верхнюю губу и торчащей из под них сигарой. На пробуравленном глубокой морщиной лбу под полем шляпы блистали мелкие капельки пота подобно каплям утренней росы на траве, где-то далеко на севере…
Внимательно, насколько только возможно в подобной
ситуации тщательно изучив особенности черт лица и усы ковбой опустил взгляд на бликующий прицельно в глаз шерифский значок пристёгнутый к потёртому жилету с бахромой, из толстой коровьей кожи и попытался красноречиво, не избегая нецензурной брани выразить сожаление о том, кого он видит перед отходом в специально отведённое место для самых страшных грешников несправедливого дикого мира запада. Остатка сил хватило лишь слегка скривить губу, но небритость и налипшие длинные просаленные словно специально пропитанные жиром космы без признаков седины полностью замаскировали мимические манипуляции.Опыт непревзойдённо сильной личности подсказывал, что необходимо изо всех оставшихся сил сопротивляться потери сознания концентрируя внимание в данном случае на огоньке тлеющей, зажатой в зубах заядлого курильщика казавшейся неестественно огромной сигаре напоминающей торчащий коричневый член чернокожего раба, благо направленный не в него, а в сторону деревянной одноэтажной захиревшей постройки, с пристройкой, со скоро угасшим энтузиазмом хозяина и хозяйки, с прибитой деревянной табличкой над дверью с надписью: «Undertaker's workshop».
– Что… упал?! – язвительно спросил шериф растягивая «что».
Шериф, назвавший себя Биллом Карсоном странным образном своим пытливым умом возрадовался и возбудился от увиденного, в позитивном ключе. Настроение его ещё изрядно приподнялось, когда он отбросил дулом заряженного револьвера прядь волос с лица и рассмотрел пришельца чуть повнимательнее. У ковбоя отсутствовало правое ухо. В былые времена скотоложцам отрезали левое ухо, что означало отсутствие правого пока загадка для общества. Срез относительно свежий и ткань не успела зарубцеваться тщательным образом.
– Вижу, тебе нужна помощь, – сказал он с приятной дрожью в голосе, затем глубоко затянулся ядовитым дымом без помощи рук, собрался духом, выдохнул через ноздри и громогласно продолжил, войдя в роль: – При всём уважении, пожалуйста, будь добр, веди себя прилежно, если не собираешься подыхать. Постарайся вести себя так, дабы мне не пришлось вбивать в твою тупую башку уважение к закону и власти. Я таких, как ты – знаю не понаслышке. У нас спокойный городок с новыми правилами, да, убогий, но спокойный, не порть статус. Сейчас тебя осмотрит доктор Родриго, надеюсь – безрезультатно, в противном случае ты молниеносно сдриснишь отсюда и больше я твоё уродство и твою срущую лошадь никогда не увижу на своём родном рабочем месте.
Шериф перед тем, как отступиться в сторону – выпустил ковбою в лицо клуб ароматного табачного дыма, затем втиснулся в народное скопление добрых людей собравшихся на проезжей части дилижансов ради получения эмоций от предстоящего наблюдения погибели незнакомого им человека, на судьбу которого всем плевать с высокой колокольни. Но в городе церквей нет, даже старых испанских и дилижансы уже крайне редко прибывают, разве что иногда, из Мексики, огромные, для товарооборота.
Толпа заёрзала, начала елозить и расступаться, неохотно пропуская грубо всех расталкивающего коренастого мужика широкого в плечах, почти опрятно одетого, с большой кожаной сумкой в руке и запахом перегара в лёгких. Судя по чертам лица и усов в форме подковы данный тип богатого мексиканского расово-этнического происхождения и явно не местный, судя по частичной опрятности.
– Не мешайте, дайте пройти, расступитесь. Так, что у нас тут… Господи! – протараторил доктор подбираясь к ковбою, затем невзначай сострил: – Кто его так отделал?! Ну же, признавайтесь!
– Джонс-младший! – кто-то выкрикнул в толпе.
– Явно он!
– Узнаю почерк.
Со всех сторон разразился заразительный хохот и послышалось фырканье (не только лошадиное).
Доктор начал осмотр больного. Облик ковбоя сиюминутно показался мексиканцу страдающим за его грехи. Он мелодично обратился к внеземным высшим силам очень быстро зачитав молитву сочинённую им самим на днях, считая, что такая молитва в разы искренней и сильнее классической. Самая сильная молитва на диком западе человека, как считалось ублюдками с принципами – не преуспевшего должным образом в убийствах, картах и ограблениях дилижансов и только поэтому принявшегося помогать людям по двум фронтам прозвучала приблизительно так: