Анчутка
Шрифт:
— Ты уверен? — Мирослав оправдал эту недосказанность состоянием Сороки.
— Лично видел его своими глазами, — попытался того успокоить, бросая взгляды на дружинников, что прошли мимо входа.
— Я тебя понял, брат, — благодарно кивнул, осознавая, что не один, что Извор не оставит его в тяжкую годину, что он-то точно поможет ему пережить это лихое время. — Догоняй, — толкнув того в спину, почти воскликнул Мирослав, уже за возами увидев скачущую через кротиные кочки Сороку и машущую ему издали.
Выглядывая её тонкую фигурку, удаляющуюся от становища, махнул девице в ответ своей широкой ладонью, вскинув ту высоко над своей головой и проследил взглядом за трусящим ей вслед Извором, гремящего
Сорока лёгким поклоном головы, не останавливаясь, встретила нагнавшего её Извора, а тот с сердечным замиранием последовал за ней, не решаясь подойти ближе, чем на пару шагов. Волком он следил за лесным теремом, по которому Сорока суетливо бродила, в поисках трав. Заодно, а может даже и в большей мере, он наблюдал за девицей, влюбляясь в неё вновь и удивляясь сам себе — и как он не замечал, что любит Сороку? Он ловил себя на мысли, что его всегда заводила её взбалмошность, что он даже искал повод поддеть её, будто что внутреннее подзуживало его на какую-то колкость и грубость, тем самым обращая на себя её внимание. А теперь она, принявшая свой истинный облик, волновала его намного крепче, ведь теперь он не скован обетами данными своей наречённой тогда под оконцем, которыми он что неверигами себя опутал, не давая никому занять места в своём сердце кроме неё. Ведь она, Сорока, и есть его невеста.
Особо заметна её истинная стать, когда она не рядится, а погрузившись в себя, как в этот раз, что-то делает, тогда она совершенно другая — нежная, а движения плавучие. От чего же ему сейчас ей не открыться? Рассказать, что он узнал её, что сердце пустовало все эти годы? Что мешает? Стыд? Стыд за себя прошлого, что был тогда трусом?
Наверное поэтому Извор не решался подступить к Сороке, боясь быть отвергнутым, а только заворожённо наблюдал за ней, заходясь в радостном упоении. Он безропотно шёл следом, внимательно изучая её. Вот она присела, потянулась к тонкому ростку на краю оврага, потом ступила пару шагов, будто пава, следом сорвала цвет лишь слегка нагнувшись и, поднеся к носу, втянула в себя его аромат.
— Как же они приятно пахнут, — протянула Извору, подставив цветок к самому его носу. Смотрит на неё — вроде Сорока, а вроде и нет. — Понюхай сам.
Извор, потеряв явность бытия, как послушный щенок, приник к удерживаемому девицей цветку, и втянул благоухающую пыльцу ноздрями, что тот облепил всеми своими лепестками его нос. А Сорока ну смеяться — как ручеёк весенний — лишний раз доказывая Извору, что он непроходимый глупец.
Быстро уняв свой смех, верно вспомнив, зачем они здесь, присела на корточки перед Извором, сгоняя его в сторону от притоптанной его длинными ногами бежавы — он, сам не зная обнаружил то, что искала Сорока, а та, зелёная и сочная, кричала свежестью о своей боли, распространяя ароматные звуки ледяной стали.
Смешно передвигаясь на корточках, Сорока собирала пахучую траву. Рядом притулился и Извор, желая той подсобить, закопошился, бряцая кольцами кольчуги. Потянувшись к очередному зелёному ростку, в стремлении сорвать, замер в опешенности — его грубых пальцев, сомкнувшихся на тонком стебельке, легко коснулся подол рубахи Сороки, что суетилась рядом, сидя к нему спиной, по которой туда-сюда вилась толстая коса, изгибаясь в такт её движений. Он же беззастенчиво смотрел на девицу, с жадностью любуясь, и даже желая овладеть ею, но пока не время… А потом и вовсе еле сдержал свой томительных выдох, когда его ладонь полностью накрыло краем рубахи. Что его останавливало, чтоб признаться? Страх? Страх быть отвергнутым.
Нежной волной, тревожа сознание, подол перекатился по его пальцам, отхлынув прочь как прибрежная волна, наполнив Извора даже тонким сожалением в нежелании такого дерзкого обнажения руки, которая так и застыла, объяв нежный росток, истерзав
его, с силой сдавив пальцами.— Извор Военегович, — окриком, наконец, Сорока вывела его из ступора, вороша травы в плетёнке, — этого будет достаточно, — и с удивлением посмотрела на свой подол, который слегка притянув к себе, удерживал Извор, двумя ароматными пальцами, мгновение назад сжимающие хрупкий ствол бежавы.
— Любава… — не поднимая глаз на Сороку, выдохнул тот.
Он произнёс это слово очень нежно и трепетно, словно целуя его.
— Что? — не домыслила и сделала шаг назад, но Извор не дал ей отойти, удерживая за подол.
Двинуться с места Сороке не давал и страх, крадущийся по ней, взявшийся сначала за ноги и прокравшись под рубаху выше, щекоча своим липкими щупальцами, словно это скручивающиеся побеги повилики, влажными спиралями полз вверх обвивая, сдавливая, не давая и пошевелиться оказавшейся в его власть.
Извор не спешил говорить дальше. Чего он ждал? Что та откроется ему? Спросит, как давно он узнал её? Припомнит, что она его наречённая?
— Любава… — дёрнув на себя подол, опять повторил имя, изливающееся потоками страсти, омывающей всё вокруг; имя, которое сдабривало всю пресность бытия своей навязчивой, но мягкой терпкостью, даря каждому испытавшему это чувство-соименницу, истинное блаженство, — Любава… — а та остолбенела, стоит не шелохнётся, вроде и вовсе соляной столп. Извор, наконец, отпустил подол и, поднявшись во весь рост, не громко, но вкрадчиво забасил, — Любава Позвиздовна… вскоре должна стать супругой Мирослава — не забывай об этом.
— Мне то что, — растерянно та забегала глазами, наконец узнав прежнего Извора, вечно с хмарным взглядом и резкого в словах, а то уж грешным делом подумала, что и того зельем уморили или жар у него.
А он всего-то решил отстоять сестрино право на будущего супруга, так сказать устранить или, по крайней мере, предупредить её соперницу. От стыда, что покусилась на чужое, что о её чувствах к Мирославу стало известно, щёки у Сороки пыхнули румянцем.
— Больно нужен мне чужой муж… — оправдывается запинаясь. — Я вот Олега Любомировича выхожу и поминайте как звали — боярин Мирослав мне волю дал…
А Извор взгляда своего тяжелого не спускает с неё, прёт, широким плечом разворот взяв, подступился поближе, что гора над Сорокой навис, руку к ней протянул. Ей бы бежать, а ноги не идут — аж зажмурилась, его опасаясь — верно сейчас придушит, лапы то у него силы немеренной — на одну положит, другой прихлопнет.
— Дай сюда, — пробасил, плетёнку у той выхватив. — Сам понесу, а-то набрала столько, что еле держишь.
Возвращались назад молча, каждый о своём думая. Сорока едва за Извором поспевала, стремящемуся поскорее прийти к становищу — понимал он, что трудно ему совладать с собой, находясь подле Сороки. Он-то эти свои молодецкие отзывы плоти после задиристых игрищ с Сорокой всегда воспринимал как ражистый запал, а теперь-то ясно — это было страстное влечение к ней, которое он пытался подавить в себе.
— Стой, погоди ты, — запыхалась Сорока и врезалась в широкую спину боярина, резко выполнившему её указ. — Ива.
— Ива?! — гаркнул Извор, о банном дне вспомнив — вот бесстыжая — она им два раза без зазрения любовалась!
Боярин взглядом в ту въелся, чего хочет, допытывается. А та еле дышит, щёки горят — его шаг её двух стоит.
— Ну да, ива, на берегу что растёт, — объясняет, пытаясь дыхание восстановить. — Горсти три коры нужно.
Корзину ей в руки пихнул, сам к реке бегом припустил. Долго ждать Сороке не пришлось, вскоре вернулся. Сорока уже за ворожбу принялась. Вода в котле медном уж закипать стала — Федька помог. Сорока с восторгом соизмерила величие лап Извора со своими ладонями — у того в пригоршне, как раз, три её и помещается.