АФРИКА NOVA
Шрифт:
***
...Мы шли и шли. Безмолвной вереницей, сбивая шаг и обливаясь потом. Уставший барабанщик замолчал, негромкий стук подкованных сандалий, сливался в монотонное шуршание.
Позвякивало при ходьбе железо, сопели люди, вдыхая пересохшими ноздрями, горячий воздух.
Иногда, навстречу нам ехали крестьянские повозки (plaustrum maius), гружёные мешками с зерном и, отвалив с дороги, пропуская нас, центурионам предлагали воду радушные крестьяне. А в это время, прячась в складках материнских юбок, разглядывали нас, с огромным любопытством, их маленькие дети, и исчезали... Растворяясь в клубах, вздымаемой солдатскими ногами, дорожной пыли. Все шагали, молча, посасывая медные монеты, спасаясь
На грязных лицах измученных солдат застыло отрешенье. Под слоем серой пыли тускнели их усталые глаза, белели зубы. Тому, кому вдруг становилось плохо, мутилось в голове, бежала носом кровь, и он терял сознанье, спешил на помощь легионный медик, давая ему нюхать порошок из высушенной печени собаки и пыльцы душицы.
Больной, придя в себя, чихал от в нос попавшей вонючей пыли, благодарил за помощь и в строй скорей вставал, чтобы не нюхать больше эту гадость. А высоко над нами, в синем небе, кружили два орла и иногда кричали заунывно...
Коричнево–зелёная равнина, поросшая пожухлою травою, своим однообразьем убивала. Кое-где стояли пальмы–феникс (финиковые) с обвисшей пожелтевшею листвой, опунция семейками торчала, и прочие колючки, и вездесущий лавр... А временами, встречались небольшие заросли цветущей руты, которая наполняла своим неприятным чесночным запахом липкий неподвижный воздух.
Теряя всякую надежду, куда-нибудь, когда-нибудь прийти, мы не заметили, как подобрело солнце, спустившись к горизонту, уже довольно низко. Трава заметно стала зеленее (наверное, от утренних туманов). Кустарники встречались на пути всё чаще и гуще, и появились одинокие деревья акации, кизила, тамариндов и пистасий, по ним стал виться дикий виноград.
Мы начали спускаться в долину. Появившийся, почти незаметный наклон, существенно облегчил и ускорил движение колонны. Блеснуло слева морем побережье и, очень далеко, почти на горизонте, мы увидели густо поросшие зеленью берега реки, вытянувшейся неподвижной змеёй от Карфагенского залива, до дрожащих в воздушном мареве, силуэтов далёких–далеких гор.
Дорога (если можно назвать дорогой узкую колейку заросшую травой), немного уходила вправо и солнце оказалось, очень кстати, за спинами солдат. Оно уже не жгло и не слепило, раздалось стрекотание цикад. Ожили мухи, комары и птицы, водой запахло в лёгком ветерке, каппадокийцы начали съезжаться на водопой, ведя коней к реке, ломая и собирая в охапки пышные зелёные ветки деревьев, для своих сигнальных костров. И переехав реку, снова разъезжались.
Остановил нас тридцатый миллиарий (мильный камень), изрядно вросший в землю. Да, Декрий нас не обманул, до Утики отсюда было тридцать миль, о чём и сообщалось, и ниже выбито;
OCTAVIANUS AUGUSTUS. (Имя императора говорило о том, во время чьего правления освоен регион)
А ещё ниже, какой–то варвар нацарапал непристойность.
Марк Плавтий подозвав к себе одного из рабов, и приказал топором стесать пахабные карлючки. И когда всё было приведено в надлежащий вид, когорта двинулась дальше, прося мысленно прощения у осквернённого мануса (души), покинувшего этот мир, отца отечества.
Вечерело... Диск солнца начинал прятаться за край земной чаши. Удлинялись тени. Солдаты приходили в себя, приобретая утраченную бодрость в предчувствии обеда и отдыха.
Сплошная стена зарослей, росших по берегам реки, расступалась в одном единственном месте, и здесь был брод. На противоположном берегу чернел, оскалившись заострённым частоколом своих стен, старый полуразрушенный форт времён Гая Мария, и вероятно, ровесник "Югуртинских войн", предназначенный для охраны переправы.
За ним простиралась равнина, поросшая такой же растительностью, как та, что сопутствовала нам. Но плеши наносимого ветрами песка
из пустыни, говорили о её непосредственной близости. Среди травы и песка стали появлятся небольшие каменные группки, которые становились всё крупнее и чаще, по мере удаления, пока не превращались в растянувшееся по горизонту плоскогорье. За ним лежала таинственная неизведанная Берберия...Переходя реку, нас постигло разочарование. Оказалось, что река, в которой «можно было руками ловить жирных карпов и линей» разливавшаяся в самом широком её месте служившим нам бродом, всего в два пассуса(сдвоенного шага) в ширину. А входя в обычное на её протяжении русло, была шириной не более одного. И, хорошо разбежавшись, ее мог легко перепрыгнуть даже наш хромоногий Декрий. При этом, вода в ней была мутной и жёлтой от переносимой ей глины. Течение было довольно сильным и смывало с берегов всякую надежду, на, какие бы то ни было, камыши с линями. Перейдя реку, когорта вошла в старый Форт.
Форт ожил.
Зажигались смоляные факела, раскладывались палатки, разжигались костры для приготовления пищи, выставлялись караулы. Безмолвие погружающейся в темноту долины, оживляли человеческие голоса, ржание стреноживаемых на ночь лошадей, металлический лязг, сигналы рожков, и выкрики командиров, водящих солдат небольшими группками на речку обмыться. Нас, естественно, повели последними, когда в лагере уже вкусно пахло кашей из спельты и свежеиспечённым хлебом. Возвращаясь назад, обмывшиеся и бодрые, мы предвкушали сытную трапезу в кругу привычного нам контурберниума (компании). Нас ждали лепёшки, каша, вяленое мясо и сильно разбавленное вино, а как их ждали мы... Как, вдруг, раздался голос нашего центуриона;
– "Лонгин Фульгинас и Кезонус Руф!.." – Его голос не был не злым не раздражённым, но сам тот факт, что он нас звал, вызывал неприятные мысли и предчувствия. Мы подошли.
– "Да, центурион!" - Сказал Лонгин, отозвавшись за нас двоих.
– "...Наверное, ребята вы устали? И беспокоят ноющие ноги, и вы хотите есть?.." - Спросил центурион нас нарочито ласково, с отеческой заботой в голосе. И все сомнения вмиг улетучились. Сейчас придумает, какую-то гадость.
– "...А...Солнышко вам в головы пекло, и вы забыли, бедные, о том, что я вам обещал возможность дать наговориться?" – Спросил он, уже без лишнего притворства, и заглянул нам в красные от усталости глаза.
– "Нет, центурион, мы не забыли. Вот, только собирались Вам напомнить об этом". – Солгал я, видя, как Лонгин, почувствовав неладное, побледнел. И не зря. С этого станется. Может и порку устроить.
– "...Так мне сегодня улыбается Фортуна! И по счастливой случайности, я помню!.. Я обещал вам предоставить возможность поговорить наедине об оленятах, и об этих, как их?.." – Декрий щёлкнул пальцами в воздухе, напрягая память. –"... А, да! О трематодах и прочих гадах, вроде меня... Так вот, сдайте оружие, балтелусы (ремни), лорики и шлемы, тессарарию Требию. Сегодня вы ночуете вне лагеря, вне контурбернума и без оружия. Пока не подтянулся лупанарий, и не с кем будет вам согреться, согреете друг дружку сами!" – Декрий заразительно заржал и, успокоившись, продолжил;
– "Я знаю, что для любого другого легионера, это несмываемый позор и поругание над его честью и достоинством солдата и гражданина. Но тем, у кого чести нет, её не отберешь. Многие из них предпочли бы, на вашем месте, быть поротыми кнутом или, что еще позорнее - розгами, только бы не оставаться без оружия отличающего нас - мужчин и воинов Великого Рима от презренных рабов! Да, признаться честно, я бы тоже с большим удовольствием разодрал бы ваши спины. Но, жалко заставлять, солдат уставших, тратить своё время и силы на порку болтливых баб!" – Он брызгал слюной, и мы отчётливо ощущали запах дремучего старика.