Адъютант Бонапарта
Шрифт:
Продолжавшийся несколько дней марш с колонной пленных встряхнул Сулковского. Делающий карьеру адъютант главнокомандующего французской армии в Италии снова почувствовал себя прежде всего поляком. Вероятно, именно тогда у него возникла мысль, что из пленных поляков, служивших в австрийских войсках, стоило бы сформировать отдельные польские отряды при Итальянской армии.
Сам замысел не был чем-то новым. После подавления восстания Костюшки идея «польских легионов» в разных вариантах периодически выдвигалась разными эмигрантскими группами. Главенствовали в этой акции радикальные польские эмигранты в Венеции, с которыми Сулковский оставался в постоянных и близких отношениях. Возможно, что именно там он позаимствовал первоначальную идею. Во всяком
О сформированном Сулковским первом польском отряде нам известно очень немного. Но легко представить, какие надежды связывал с этим «пробным батальоном» человек, в мечтах уже видящий себя создателем польской революционной армии и ее главнокомандующим. Только вот история нанесла его мечтам безжалостный удар. Как раз в этот период, когда он был занят осуществлением своего замысла, в миланскую ставку Бонапарта явился с уже утвержденным Директорией проектом создания польских легионов генерал Ян Генрик Домбровский.
3 декабря 1796 года во дворце герцогов Сербеллони, где обосновалась ставка победителей, Домбровский представил свои планы командующему Итальянской армией. При разговоре присутствовал Сулковский. В кабинете Бонапарта встретились два кандидата в командующие польскими вооруженными силами: молодой офранцузившийся якобинец и изрядно онемеченный, пожилой уже генерал-лейтенант шляхетской Речи Посполитой. Выбирать должен был французский полководец, для которого польские дела были только малозначительным эпизодом в собственной политической игре.
Первая встреча закончилась временной победой Сулковского. Напрасно крупный, грузный Домбровский трепыхался, как огромная рыба, в сетях своей корявой французской речи саксонского происхождения. Бонапарт, охлажденный рекомендательными письмами Директории и определенным образом настроенный своим польским советником, отнесся к прибывшему из Парижа генералу высокомерно и просто невежливо. Правительственных рекомендаций он даже не прочитал, на проект создания легионов еле соизволил взглянуть, а автору проекта сухо заявил, что при Итальянской армии как раз формируется польский отряд, в котором как сам генерал, так и его товарищи могут получить офицерские должности.
Домбровский, который, добившись одобрения Директории, был уверен, что вопрос с легионами уже улажен, вышел от Бонапарта весьма удрученным. Он сразу догадался, кто был режиссером отрезвляющего приема, и в письме своему адъютанту Тремо открыто обвинил в этом Сулковского: «Это наш враг, er ist unser Feind! И даже не знаю почему!»
Сколько драматизма в этом скорбном возгласе, заключенном в письме Домбровского. Генерал еще до приезда в Милан знал кое-что о польском адъютанте Бонапарта, знал о славной странице его жизни 1792 года, слышал о его патриотизме и безупречной честности, возможно, даже рассчитывал на его поддержку в реализации своих планов. Полный горького изумления возглас «И даже не знаю почему!» в устах Домбровского имел в то время один смысл: такой человек, как Сулковский, не должен быть врагом легионов!
Я полагаю, что большинство польских читателей этой книги, воспитанное под влиянием вот уже почти двухсотлетнего культа «польских легионов», полностью разделяет гневное изумление Домбровского, вызванное позицией нашего героя. Поэтому я хотел бы вкратце прояснить сложные мотивы его позиции. А она объясняется не только болезненной обидой самолюбивого молодого капитана, но и причинами более общего порядка. Чтобы понять всю сложность этой проблемы, необходимо окунуться в тогдашнюю политическую атмосферу, окружавшую польскую эмиграцию во Франции и Италии.
Изучая источники и материалы того периода, я просмотрел в различных библиотечных и архивных собраниях несколько сот писем, отправленных из Парижа на родину
польскими эмигрантами, покинувшими страну после разделов. Содержание этой корреспонденции поразило меня своей непосредственностью и удивительно человеческими нотами, которые редко сохраняются даже в лучших исторических исследованиях. Разбирая эту выцветшую от времени вязь строчек, адресованных к родным и друзьям в Варшаве или в глухих галицийских деревнях, ясно видишь несчастных изгнанников, оторванных историческим катаклизмом от родной стороны и брошенных на мостовые чужих столиц, терпящих там лишения, голод, чисто эмигрантские унижения и, прежде всего, вянущих от тоски по родине.Во всей этой изгнаннической переписке на первый план выдвигается отчаянная ностальгия и страстное стремление вернуться на родину. Но в письмах «рядовых» эмигрантов это выглядит иначе, нежели в письмах политических вожаков эмиграции. Тоска малых сих проявляется в сентиментальных воспоминаниях или во взрывах отчаяния, а тоска предводителей находила выход в спорах о будущем строе Польши и в различных военно-освободительных проектах.
Политическая борьба между правыми и левыми группировками костюшковского лагеря, перенесенная из Польши в эмиграцию, со всем ожесточением велась двумя эмигрантскими партиями – правым Агентством и левой Депутацией.
Одной Польши добивались умеренные политики из Агентства Франтишек Барсе и Юзеф Выбицкий и совсем другой – радикальные предводители Депутации: экспиарист Франтишек Ксаверий Дмоховский, заклейменный королем Станиславом-Августом как «сеятель якобинских максим», ближайший соратник Гуго Коллонтая и публицист Юзеф Каласантий Шанявский, только что прибывший из Польши представитель варшавских «кружковцев», и, наконец, генерал Дионисий Мневский, бывший командующий Куявским восстанием.
Различными были и концепции вооруженной борьбы за независимость. Главный идеолог Агентства Юзеф Выбицкий, зачарованный победной славой Бонапарта, с первой минуты добивался от Директории создания польских вооруженных формирований в Италии. В командующие он поочередно рекомендовал находящихся во Франции польских генералов – Юзефа Вельгорского и Юзефа Зайончека. Когда ни одна из этих кандидатур не получила согласия французского правительства, Выбицкий вызвал в Париж одного из наиболее заслуженных костюшковских воинов и своего личного друга генерала Яна Генрика Домбровского.
Депутатская партия, более тесно связанная с родиной, чем Агентство, в своей политике, направленной на обретение независимости, делала упор прежде всего на организацию восстания в Галиции. Поэтому группировка эта всячески поддерживала воинские формирования в Молдавии и Валахии и недоверчиво относилась к идее итальянских легионов, считая, что создание армии в стране, столь далекой от родины, отвлечет внимание от главного фронта борьбы.
По прибытии Домбровского в Париж активные старания Выбицкого создать итальянские «легии» снискали наконец неохотное согласие Директории. С этой минуты политический спор между двумя партиями стал еще более резким и принял характер неприятного сведения личных счетов. Противники Агентства всячески старались дискредитировать в мнении эмиграции кандидата в командующие будущими легионами. В этой атмосфере обоюдного ожесточения и взаимных доносов, направляемых французскому правительству, политические аргументы смешивались с чисто личными счетами по недавнему прошлому.
Акции против Домбровского возглавлял его земляк, генерал Дионисий Мневский, отважный предводитель Куявского восстания, которому даже Выбицкий отдавал должное в своих записках, отмечая, что он «был добрым поляком и вложил много стараний в общее дело, но с момента прибытия генерала Домбровского в Великопольшу воспылал к нему неприязнью и с нею даже в Париж прибыл…» К политической акции Мневского и других депутатских публицистов охотно присоединились все ожесточившиеся эмигрантские завистники и личные враги Домбровского. На голову несчастного генерала посыпалась целая лавпна обвинений, оговоров и инсинуаций.