Чтение онлайн

— А машину куда дел, Нодар?

— Так спрашиваешь, как будто она моя собственная. Грузовой автотранспорт, автоколонна номер семь управления «Чиатурмарганец», начальник товарищ Вахушти Дгебуадзе, чтоб ему!..

— Сам ведь говорил, что надежней держать дома, чем на авто­базе.— Присаживаюсь на топчан рядом с Нодаром.

— Раз говорил, значит, так и есть. Заяц трепаться не любит! Что верно, то верно. Там за две ночи разденут до диферов, бензин от­сосут... Эх, братец! — он больно хлопает меня по колену.— Она хо­рошо ночку проведет, с каким-нибудь «МАЗом» переспит, за нее можешь не беспокоиться. Неясно только, когда опять ко мне вернет­ся. Сообразил? Отобрали у меня машину, Доментий! На штрафную площадку ГАИ отогнали! И ведь ни за что! Веришь, нет?

— Ну, если ты такой за рулем сидел...

—

Да ты что! — возмущенно отмахивается он и таращит свои черные глаза.— Это я потом на радостях... Ехал как стеклышко, ба­ранку нежно так в руках держал. «Цицинатэлу» пел, клянусь. Вдруг этот... этот кусочник... Пхакадзе, чтоб ему! На мотоцикле догоняет, жезлом правит, чтобы вправо шел... Ты, говорит, под опускающимся шлагбаумом проскочил! Да опомнись, говорю, начальник, какой шлагбаум, я сегодня ни разу железную дорогу не пересекал! Что толку? Разве докажешь? Ему в лапу надо, а у меня, как назло, мелочь в кармане. Думаю, если я мелочью зазвеню, как нищий на паперти, этот жлоб вовсе в тюрьму меня упечет. Поехал за ним, как мул на привязи. Поставил старушку, где приказали, акт составили. У них даже свидетели нашлись,..

А я как раз собирался с Нодаром бочку воды на машине привез­ти, бак в душевой залить. Придется теперь Шалико просить. Только выдержит ли его арба бочку на восемьсот литров?

Нодар будку оглядел, принюхался, ко мне обернулся.

— Неужели не держишь?

— Чего?

— А того самого. Чем этот ваш завод, комбинат-гигант занимает­ся? Какова продукция? По-моему, вино, нет? Так неужели ты пару стаканов человеку не поднесешь? Другу, с которым несчастье при­ключилось... Неужели не поможешь горе развеять? Верно говорил твой брат, странный ты человек, Доментий!

— Чего там! Ладно, дам я тебе вина.

— Дашь... Вроде я побирушка; ты выпей со мной!

— Пить не буду. Уж не обижайся. У меня гости в доме.

— Ну и что? Из-за гостей зубы на полку, что ли?

— Ты меня знаешь. Заведусь... ну его... Завтра по дому дел много. Не уговаривай.

— Чего уговаривать! Мне больше останется...

Гайоз обычно оставляет в тумбочке кувшин, заткнутый кукуруз­ной кочерыжкой,— самому горло промочить или гостя ночного уго­стить. Вытащил я кувшин, поставил на тумбочку. Рядом стакан гра­неный поставил. На газету половинку черствого хачапури и две поми­дорки положил. Глаза у Нодара заблестели, по колену меня шлепнул.

— Молодец, старина! Я еще в поезде знал, что не промахнусь. Думал, куда податься. Ночь. Зайду к Доментию, он сегодня дежурит, посидим, потолкуем. Я ведь не плакаться пришел, а за жизнь пого­ворить. Не в моем характере слюни распускать, сам знаешь. А с кем у нас можно за жизнь поговорить? С Гурамом твоим, что ли? С ним я всегда идиотом себя чувствую. С тех самых пор, как мы задачки по алтебре и тригонометрии в классе решали. Ага... Я уставлюсь в за­дачник и, извини за выражение, ни хрена не понимаю. Ну, хоть трес­ни! А он строчит в тетрадку, и кончик носа от удовольствия шеве­лится! Не замечал, нет? Чем трудней задача, тем ему больше удо­вольствия. Прямо кейфует, зараза!

Нодар налил себе вина в стакан, выпил залпом и, толкнув меня локтем, продолжал:

— Что ни говори, обидно. За него обидно, клянусь! Ему наши отличники в подметки не годились, помнишь? Какие сочинения па­рень писал! Когда учительница их читала, я чуть не плакал. А теперь? В снег и в дождь, в жару и в холод тащится на свою мельницу, крыс разгоняет, включает рубильник, и до вечера приводной ремень над ухом шлеп-шлеп! А какой-нибудь Бено или Тристан раз в год при­езжают в деревню на своих «Жигулях» и Гурама снисходительно по пузу похлопывают. Думаешь, они не знают, что в подметки ему не годятся? Знают! Да, видно, чтоб от жизни аппетитный кусок урвать, не обязательно светлую голову иметь. Ты почему со мной не пьешь?— он опять наполнил стакан и протянул мне.— Вот мы трое все разные, только в одном одинаковые — неудачники! Да, да, и ты, и я, и Гурам. Он — ума палата, я — болтун, продувной тип, а ты, так сказать, изви­ните за выражение, хрустальной души человек. За что нас жизнь в дерьмо носом тычет? Чего нам не хватает? Не знаешь? Нуг тебе, положим, нахальства, это брат

твой верно сказал. Но у меня-то этого добра на десятерых! Башка тупая? Так вон ведь какая светлая башка на мельнице пылится, кукурузной мукой провоняла. Ничего не по­нимаю, Доментий. Так всю жизнь задачник по алгебре и читаю! — Он хватил себя свободной рукой по лбу, а другой поднес ко рту стакан и выпил, цедя сквозь зубы.

Мальчишками мы выскакивали из реки, прижав к груди ладони с растопыренными пальцами, валились на раскаленный песок, и на груди у нас отпечатывались орлы с распростертыми крыльями.

Я смотрю на небритое лицо Нодара с ввалившимися глазами и щербатым ртом и вижуг какими мы были на берегу реки, когда по небу бежали облака и наши тени на раскаленном песке то обмирали, то проступали четче.

— А знаешь, кто главный прохиндей в нашем поселке? Кто сто очков вперед всем даст? — не унимается Нодар.— Ваш директор Ни­ка. Ох, прохиндей! Ох, лиса! Трех лет не прошло, как завод получил, уже. дом отгрохал. Видал внутри? Я ему кое-какие материалы подво­зил, ну-у!.. Чтоб его три раза подбросили и два раза поймали, заразу!

Насчет Ники он, пожалуй, не ошибается. Мне он тоже подозри­телен, этот Ника. Зимой вызвал в кабинет. «Не в службу, а в дружбу, Доментий, не хватает емкостей, захлебываюсь. Не мог бы для общего дела предоставить нам пару чанов побольше?» Пронюхал, что у меня большие чаны пустуют. «Как,— говорю,— предоставить?» — «Приве­зем к тебе в бочках и перельем.— Вышел из-за стола, руку мне на плечо положил, как дружок закадычный, и вроде как глазами у меня в душе шарит.— Только никому ни слова, Доментий. Смекаешь?» Тут только дурак не смекнет. «У меня чаны,— говорю,— треснули. Оттого и пустуют».— «А ты замажь, не мне сына Большого Георгия разным секретам учить».— «Трещины большие, ничего не выйдет».— «Неуже­ли все треснули?» — отстранился, прищурился, как будто на мушку взял...

Чаны зарыты перед старым срубом. Над ниМи крыша из вино­града. Вокруг айва растет. Чаны разные, от махоньких, с трудом впускающих в горло мой кулак, до огромных, на сто пудов вина. Не знаю, наполняли ли их когда-нибудь все сразу. На моей памяти они постепенно пустели. Теперь вино только в трех. Холмики земли над остальными незаметно разровнялись, утрамбовались. Как забытые могилы. Соседи предлагали откопать уемистые чаны и продать — нын­че гончары таких не делают. Нодар привозил покупателя и тряс меня за грудки. «Разиня! Теленок! Такие деньги на дороге не валяются!» Я отказался. Я не мог откопать чан, зарытый моим дедом. Все равно как открыть ворота крепости...

Откинешь обрезки лозы, тяпкой сгребешь землю с дождевыми червями, обнажишь маслянисто-желтый круг глины, соскребешь с нее налипшие комочки. Потом смочишь деревянную лопату и, надавив ногой, вгонишь в край круга. Глина вкусно чмокает, чавкает. Выта­щишь лопату и вгонишь рядом. Раз за разом обойдешь глину по кру­гу, отсечешь от земли, поддев лопатой, перевернешь — снизу глина влажно красна, сквозь обожженную дубовую крышку впитала цвет вина, отпечатала древесный рисунок. Встанешь на колени и, осторож­но примяв глину по краям чана, снимешь крышку. Вино смотрит на тебя из земли. Вино отца...

— Ника намекал мне, что хотел бы с Джано познакомиться,— говорю я.

— В гости напрашивался, попрошайка?—Нодар криво усмеха­ется.

— Это, говорит, наш долг — оказать уважение такому гостю.

— А ты что? Неужели пригласил? — Нодар брезгливо отстранил­ся от меня.

— Нет.

— Ну и правильно! — Он перевел дух, откусил от хачапури, вы­тащил сигарету, закурил.— Гони его знаешь куда, коротышку этого! Я его за километр объезжаю, как мусорную свалку. Кто ему нужен, он перед тем стелется, а кто нет... Что он сделал, когда мы стройма­териал подвезли? Вынес по трехлитровой банке из-под огурцов; поез­жайте, говорит, на завод, скажите от моего имени, чтоб вам из пятой бочки нацедили. Я ему говорю: «Собери, сколько у тебя есть этой стеклотары, пойди к моей жене и скажи от моего имени, чтобы во все налила...» Не веришь? Вот сейчас пью это вино, а оно в горло не идет, как будто его вино пью! — Нодар заглянул в стакан и сплюнул.— Но это же не его вино, Доментий! Это наше, государственное грузинское вино. Скажи, успокой меня, пока не сблевал.