Я вернусь
Шрифт:
Исхак кивнул. Его кровать была напротив двери. Он подошел к ней, положил линумный мешок с подаренной теплой одеждой. В ноздри били запахи чернил и еще чего-то едкого, словно кислоту пролили.
— Я подумал, что ты не хотел бы жить в одиночестве, малец. Особенно после всего случившегося. Надеюсь, ты рад. Ребята сейчас в комнате хаята, но должны скоро вернуться. Поэтому долго ты скучать не будешь.
Квинт плечом оперся о дверной косяк. Дышал он тяжело, но все равно широко улыбался.
— Мне надо идти. Завтра увидимся, малец. Наслаждайся покоем.
С этими словами
«Ну, вот я и один».
Тяжело выдохнув, Исхак зацепил носком сапога лысую шкуру на полу. В комнате их было много. От тоски хотелось кричать и плакать. Но больше — плакать. Стоит закрыть глаза, как из памяти всплывают картины боя мастера Преномена с лжепророками. Чтобы не вспоминать плохое, Исхак поднялся и принялся ходить по комнате. На большом костяном столе валялись писчие палочки, линумная бумага и маленькие глиняные чашечки, наполненные синими чернилами. Также он приметил книгу в кожаном переплете, подцепил мизинцем обложку и заглянул в текст.
«Эпос о Сципионе». Жаль, не «Деяния» Петро Тертиуса.
Чувствуя себя вором, Исхак оказался перед высоким шкафом, распахнул дверцы. От огромного количества полок, забитых дорогой одеждой, закружилась голова.
— Доминик, хватит приставать к Луцию. Тебе же не пять хакима! — послышался девчачий голос в коридоре.
Исхак молниеносно закрыл шкаф и юркнул к своей кровати.
Дверь распахнулась, и в комнату вошли трое — паренек, девушка и несмышленыш. За ними в коридоре стоял высокий молодой слуга в белой тоге.
— У нас тут прибавление! — воскликнул парень, добро улыбаясь. — Из самых глубин Юменты…
— Хватит, Доминик! — перебила девчонка.
От них, за исключением раба, веяло радушием. Исхак тут же понял, что легко сможет ужиться с ними. В его представлении дети знати должны вести себя иначе: с пренебрежением к тем, кто ниже по статусу, с каменными лицами, хорошо скрывающими эмоции.
— Тебя как зовут? — спросил несмышленыш, подойдя к кровати. Его руки были перепачканы в чернилах.
— Я Исхак. Мне очень приятно познакомиться с вами. Я…
Паренек махнул рукой.
— Слушай, хватит формальностей, — сказал он. — Мы тут все равны. Я — Доминик. Эта надоедливая красавица — моя сестра Гименея. А этот карапуз — Луций. Остальное неважно.
Исхак кивнул.
— Мне пора идти, хозяева, — без тени уважения заявил слуга. — Вы позволите?
Было в нем что-то противное, гнилое. Ноздри на большом и сломанном носе часто-часто трепетали, быстрые глазки бегали, пальцы подергивались. Девушка жестом велела ему уходить.
— У тебя есть игрушки? — спросил несмышленыш у Исхака.
На нем были дорогие сапоги, украшенные золотыми капельками, серые линумные штаны и серый же табард. На поясе висел костяной гладиус. По сравнению с обносками Исхака малыш выглядел королем. Тут же закралось сомнение, получится ли подружиться с детьми прокуратора.
— У меня нет игрушек.
— Луций, ну-ка отстань от гостя, — произнесла Гименея и подтолкнула в спину несмышленыша, чтобы тот пошел к своей кровати.
Доминик, никого не спрашивая, сел рядом с Исхаком, спросил:
— Ты есть хочешь?
А то мы проходили мимо столовой… — Он многозначительно посмотрел на свой мешочек в руке. — Отменная жрачка, я тебе скажу! В замке готовят так вкусно, что я, наверное, навсегда останусь тут. Папа приедет, а я ему такой: «делайте че хотите, а я не поеду домой». Папа прослезится, подумает: сын решил посвятить себя службе Владыке, но мы-то с тобой знаем правду! На деле я ради этих вкуснейших лепешек готов работать в замке служкой…— Доминик! — воскликнул Гименея.
— Че?
— Хватит нести чушь!
Исхак только сейчас обратил внимание на одинаковую одежду у брата и сестры. Мягкие кожаные сапожки, свободные черные штаны и серо-зеленые линумные робы с длинными широкими рукавами.
— Ничего ты не понимаешь, сестрица, в лепешках! — возразил Доминик. — Тебе бы только книжки читать да над братом издеваться.
Гименея села рядом с малышом, помогла ему снять обувь.
— Прекрати, прошу по-хорошему, — сказала она. — Луций наслушается тебя, а потом опять не захочет учить уроки. Последний хаят от нас сбежал! Отец будет в гневе, когда узнает, что ты, Доминик, мешал брату.
Парень посмотрел на Исхака впалыми глазами и откинул со лба густые, непричесанные и черные волосы. Над верхней губой легла тень жиденьких усиков.
— Ладно, ладно. Молчу, ничего не говорю. Всегда вот буду молчать!
— И хорошо! — воскликнула Гименея и улыбнулась, обнажив ровные белоснежные зубы.
Исхак не назвал бы ее красавицей, но было в ней что-то особенное. То ли в зеленых, словно изумруды, глазах, то ли в тонких чертах лица, то ли в рыжей шевелюре.
— Ты храпишь? — как ни в чем ни бывало спросил Доминик.
Горячая краска залила щеки Исхака, он прошептал в диком смущении:
— Я не знаю… Я…
— Думаю, нет. А вот наш слуга Палатин в потестатемы сна горланил так, аж стены дрожали. Он, знаешь ли, спал на этой кровати до тебя. Поэтому он сегодня и злой. Выперли его, понимаешь? Но это хорошо. Отлично даже! Мне он не нравится. Гнилой какой-то.
За веселыми спорами Доминика и Гименеи время шло незаметно. Ребята шутили друг над другом, корчили умилительные рожицы и кидались подушками. Для них проблемы словно не существовали. Исхак как будто попал в иной, более добрый мир. Где не знали о боли, где все ужасы были только в мифах и книжках, где вера в божественное вмешательство преобладала над страхом. За потестатемы, проведенные с детьми Тиберия, Исхак ни слова не услышал про случившееся в Юменте и про Безымянного Короля. Словно рука у Владыки априори должна отрасти сама.
«Я их взрослее».
Эта мысль позволила расслабиться. Он с неисчезающей улыбкой следил за кривляньями Доминика. Его сестра расчесывала несмышленыша бронзовым гребешком, изредка поддевая брата историями из раннего детства. Исхак почувствовал себя своим.
Вскоре пламя жар-камней ослабело, наступало время сна. Доминик таки угомонился, расстелил постель, плюхнулся на кровать и тут же тихонько засопел. Между тем, маленький Луций не спешил за братом. Говоря в полный голос, он требовал от сестры рассказать ему историю.